Она сохранила за мной этот пост.
Я стал работать с еще большим усердием.
Дела шли успешно, оборот увеличивался год от года.
Прошло десять лет; затем последовал удар, о котором и рассказал молодой человек, – происшествие, как он его назвал, с прокуратором Гратом.
Римлянин представил все это как попытку покушения на него.
Под этим предлогом он конфисковал в свою пользу все громадное наследство вдовы и детей.
Но на этом он не остановился.
Чтобы устранить даже саму возможность опротестовать его действия в суде, он избавился от всех заинтересованных лиц.
С того ужасного дня род Гура исчез с лица земли.
Его сын, которого я знал с младенчества, был отправлен на галеры.
Жену и дочь скорее всего бросили в одну из темниц Иудеи, которые навечно погребают заключенных в своих стенах.
Они пропали бесследно, словно их поглотили морские волны.
Никто даже не слышал, как они погибли – если, конечно, они погибли.
Глаза Есфири были полны слез.
– У тебя очень доброе сердце, Есфирь, совсем как у твоей матери. Я молю Бога, чтобы тебе не была уготована обычная судьба добросердечных людей – попасть в ловушку людской зависти и злобы.
Но слушай дальше.
Я отправился в Иерусалим, чтобы каким-нибудь образом помочь моей благодетельнице. Но у ворот города я был схвачен и брошен в темницу в подземелье Антониевой башни. Я терялся в догадках о причине этого, но тут в темнице появился сам Грат и стал вымогать у меня деньги дома Гура, которые были размещены мною у надежных людей в крупных торговых городах по всему миру.
Он требовал от меня, чтобы я переоформил все необходимые бумаги на его имя.
Я отказался.
Грат наложил руку на дома, земли, товары, суда и все движимое имущество моего хозяина; но ему не заполучить его денег.
Я понимал, что если я смогу сохранить благоволение нашего Господа, то буду в состоянии восстановить все имущество моего хозяина.
Я отверг все требования тирана.
Он отдал меня палачам; но воля моя была тверда, и ему пришлось отпустить меня, ничего не добившись.
Вернувшись домой, я начал все сначала, но уже от имени Симонидиса из Антиохии, а не князя Гура из Иерусалима.
Тебе известно, Есфирь, чего я достиг; миллионы князя Гура в моих руках возросли многократно. Но ты знаешь также, что в конце третьего года по дороге в Кесарию я снова был схвачен и во второй раз подвергнут пытке по приказу Грата. Его целью было вырвать у меня признание, что все мои товары и деньги были предметом, на который распространялся его приказ о конфискации. И опять он ничего не добился.
Господу нашему Богу было угодно, чтобы я остался в живых.
Позднее я добыл охранную грамоту самого императора и лицензию на торговлю по всему миру.
Ныне – да будет благословен царствующий на небесах – ныне, Есфирь, то богатство, которое было вручено мне для управления, умножилось многократно и достигло того размера, что могло бы обогатить и самого цезаря.
Произнеся это, старик гордо вскинул голову; взгляд его встретился со взглядом дочери; и каждый из них прочитал мысли другого.
– Что мне делать со всем этим богатством, Есфирь? – спросил старик, не опуская взгляда.
– О, отец, – негромко ответила она, – разве его законный владелец не приходил к тебе сегодня?
Взгляд старика был по-прежнему непреклонен.
– Значит, дитя мое, я оставлю тебя нищей?
– Но, отец, разве я, будучи твоим ребенком, не его раба?
И кем было написано: «Сила и честь – ее одежды, и она возликует в час своего прихода»?
Взгляд старика был полон неописуемой любви, когда он произнес:
– Господь был милостив ко мне неоднократно; но ты, Есфирь, ходишь у Него в любимицах. – Он притянул ее к себе и поцеловал несколько раз. – Выслушай же теперь, – сказал он еще более звучным голосом, – выслушай же теперь, почему же я так ликовал нынешним утром.
В лице этого молодого человека передо мной предстал его отец в далекой молодости.
Душа моя воспряла, приветствуя его.
Я ощутил, что дни моих испытаний миновали и окончились мои труды.
Я едва не заплакал.
Мне хотелось взять его за руку, подвести к моим свиткам, показать ему, сколько я заработал, и сказать: «Смотри – все это твое! Я же твой раб, готовый к тому, что ты прогонишь меня».
И я бы так и сделал, Есфирь, но в этот момент три мысли пронеслись в моей голове, сдержав мой порыв.
Я удостоверюсь, что он сын моего хозяина – такова была первая мысль; а если он и в самом деле сын князя Гура – я должен узнать его характер.
Подумай, Есфирь, сколь часто в руках тех, кто не знает цену деньгам, они становятся проклятием… Он помолчал, стискивая руки, и в голосе его зазвенела страсть.
– Есфирь, представь себе ту боль, которую я испытал в руках римлян; нет, не от одного только Грата: те безжалостные негодяи, которые исполняли его распоряжения и в первый, и во второй раз, тоже были римлянами; все они одинаково смеялись надо мной, вопящим от боли.
Подумай о моем изломанном пытками теле, о годах, проведенных в этом кресле, о своей матери, лежащей в гробнице, куда ее свела тревога; подумай о скорби семьи моего хозяина, если она еще жива, или о жестокости их смерти, если они уже давно мертвы; подумай обо всем этом, дочь моя, и со всем благословением небес на тебе скажи мне – разве не должен упасть волос и не должна пролиться кровь во искупление?
Но не говори мне, как порой говорят служители Бога, – не говори мне, что отмщение осуществляет только Бог.
Разве не карает Он руками своих посланцев?
Разве Его воинство не более многочисленно, чем сонм Его пророков?