Бен-Гур некоторое время пребывал в молчании, размышляя и собираясь с чувствами.
– Старый шейх один из миллионов, – задумчиво произнес он наконец, – один из многих миллионов людей, которые обуреваемы страстью к отмщению. Эта странная вера, Маллух, питает надежду лучше всякого хлеба и вина; ибо кто может быть царем Иудейским, пока правят римляне?
Но вернемся к твоему рассказу. Ты слышал, что ответил на это шейху Симонидис?
– Если Илдерим серьезный человек, то Симонидис – весьма мудрый человек.
Я слышал его ответ. Он сказал… Но прислушайся!
Нас кто-то догоняет.
Невнятный шум приближался, пока друзья не разобрали в нем скрип колес, смешанный со стуком конских копыт. Несколькими секундами спустя показался Илдерим верхом на великолепном аргамаке во главе кавалькады всадников, которая замыкалась четверкой темно-гнедых лошадей, запряженных в колесницу.
Нижнюю половину лица шейха скрывала длинная седая борода, спускавшаяся ему на грудь.
Наши друзья вежливо уступили дорогу кавалькаде, но, заметив их, шейх вскинул голову и придержал коня.
– Мир вам! А, это ты, друг мой Маллух!
Только не говори, что ты ехал не ко мне, а попал сюда случайно! Наверное, тебя послал ко мне Симонидис – да продлит его годы Бог его отцов!
Что ж, берите в руки поводья, молодые люди, и следуйте за мной!
Вас ждут хлеб и кумыс или, если вы предпочитаете, арак и жаркое из молодого козленка.
Вперед!
Друзья пристроились к кавалькаде, и, когда та остановилась у большого шатра, старый шейх уже встречал их у входа, держа в руках поднос с тремя пиалами, которые были тут же наполнены кремового цвета жидкостью из большого бурдюка, висевшего на центральной опоре шатра.
– Выпейте это, – сердечно произнес он, – потому что это истинный напиток сынов пустыни.
Каждый взял по пиале и осушил ее до дна.
– Теперь войдите во имя Божье.
Когда они оказались в шатре, Маллух отвел шейха в сторону и негромко заговорил с ним. Закончив говорить, он подошел к Бен-Гуру:
– Я рассказал шейху про тебя. Он даст тебе завтра утром шанс опробовать лошадей.
Он расположен к тебе.
Я сделал для тебя все, что от меня зависело, остальное – в твоих собственных руках. Теперь же позволь мне вернуться в Антиохию.
Я обещал одному человеку встретиться с ним сегодня вечером.
Я должен идти.
Вернусь завтра утром и если все пройдет хорошо, то останусь с тобой до конца игр.
Обменявшись поклонами с хозяином, Маллух отправился в обратный путь.
Глава 11 Мудрый слуга и его дочь
В тот час, когда низкий полумесяц растущей луны повис над зубчатыми отрогами Сульпия, а две трети жителей Антиохии на крышах своих домов наслаждались дуновением вечернего бриза, Симонидис, сидя в своем кресле, которое стало едва ли не частью его самого, с террасы любовался рекой и зрелищем своих судов, покачивающихся на ее глади.
Стена, возвышавшаяся у него за спиной, бросала на воды реки широкую тень, достигавшую противоположного берега.
Над его головой шуршала подошвами сандалий по мосту нескончаемая толпа.
Есфирь держала в руках поднос с ужином – несколько пшеничных печений, легких, как вафли, немного меда и чашу молока, в которое старик обмакивал вафли, предварительно окунув их в мед.
– Сегодня Маллух не очень-то проворен, – произнес он, выказывая, где пребывают его мысли.
– Тебе кажется, что он все-таки придет? – спросила Есфирь.
– Если только ему не пришлось забраться куда-нибудь на берег моря или в пустыню, то он придет, – убежденно ответил старик.
– Он может написать, – предположила девушка.
– Нет, Есфирь.
Он прислал бы письмо, если бы дела пошли так, что он не мог бы вернуться. Но поскольку я до сих пор не получил такого письма, я точно знаю, что он придет, и жду этого.
– Я тоже, – негромко произнесла она.
Нечто в тоне ее голоса привлекло внимание отца.
– Так ты хочешь, чтобы он пришел, Есфирь? – спросил он.
– Да, – просто ответила она, поднимая взгляд своих глаз.
– Но почему?
Ты можешь рассказать мне об этом? – настойчиво спросил он.
– Потому что… – она поколебалась, но продолжила, – потому что молодой человек… – Тут голос ее дрогнул и прервался.
– Наш хозяин, – закончил он за нее. – Ты это хотела сказать?
– Да.
– И ты по-прежнему считаешь, что я не должен был позволить ему уйти, не предложив явиться сюда в любое время и забрать нас – и все, что мы имеем, – все, Есфирь, – товары, шекели, суда, рабов, кредиты и то, что для меня превыше всего этого, – успех.
Она ничего не ответила.
– Все это тебя совершенно не трогает?
Нет? – с едва заметным оттенком горечи в голосе спросил он. – Что ж, я вывел для себя, Есфирь, что самая страшная действительность никогда не кажется непереносимой, являясь из тумана, сквозь который мы сначала видим только ее темный силуэт.