Их встреча у источника давала ему такую возможность, но он не воспользовался ею. Видимо, при этом присутствовало недостаточно много свидетелей.
– Мессала – человек влиятельный, – задумчиво протянул Симонидис.
– Да, но в следующий раз они встретятся на арене цирка.
– И что потом?
– Сын Аррия победит.
– Как ты можешь это знать?
– Сужу по тому, что он говорит.
– И это все?
– Нет, еще есть гораздо лучший знак – его дух.
– Ясно… но, Маллух, эта его идея об отмщении – где ее границы?
Собирается ли он ограничиться лишь теми немногими, которые причинили ему зло, или готов распространить свое возмездие на многих?
И потом, его чувства всего лишь прихоть чувствительного мальчишки или же нечто большее?
Ты знаешь, Маллух, что мстительность, которая пускает свои корни всего лишь в сознании, без остатка развеивается в один прекрасный день; в то время как месть представляет собой сердечный недуг, который постепенно поднимается вверх, к самому мозгу, и прекрасно чувствует себя и там и там.
Задавая эти вопросы, Симонидис в первый раз позволил прорваться своим чувствам – он говорил предельно четко, судорожно сжав руки, со страстью человека, охваченного тем самым недугом, который он и описывал.
– Хорошо, хозяин, – ответствовал Маллух, – но одной из причин, по которым я и поверил в то, что он израильтянин, была сила и глубина его ненависти.
Мне было совершенно ясно, что он изо всех сил сдерживает себя, – и это естественно, поскольку он довольно долго жил в атмосфере римской подозрительности; но я все же был свидетелем того, как его дух вырвался на волю – сначала когда он пожелал узнать отношение Илдерима к римской власти и еще когда я рассказал ему историю про шейха и мудреца и произнес вопрос: «Где Тот, Кто рожден Царем Иудейским?»
Симонидис быстро подался всем телом вперед.
– Ах, Маллух, его слова – как можно точнее передай мне его слова; я хочу понять впечатление, которое эта загадка произвела на него.
– Он пожелал узнать точные слова вопроса.
Было ли сказано рожден Царем или же рожден быть Царем?
Похоже на то, что он был ошеломлен, почувствовав разницу в смысле этих двух фраз.
Симонидис откинулся на спинку кресла, снова приняв позу внимающего судьи.
– Затем, – продолжал Маллух, – я поведал ему взгляд Илдерима на эту загадку – что царь может появиться с падением власти Рима.
Кровь бросилась в лицо молодого человека, его щеки и лоб порозовели, и он задумчиво произнес: «Кто, кроме Ирода, может быть царем, если Рим падет?»
– Что это может значить?
– Что империя должна быть низвергнута еще до того, как наступит новое правление.
Симонидис довольно долго смотрел на суда и тени от них, медленно покачивающиеся на реке; когда же он снова поднял свой взгляд, стало понятно, что расспросов больше не будет.
– Довольно, Маллух, – произнес он. – Отдохни и подготовься к возвращению в Пальмовый сад; тебе придется помочь молодому человеку в грядущем состязании.
Приходи ко мне утром.
Я отправлю с тобой письмо Илдериму.
Затем вполголоса, словно бы про себя он добавил:
– Я должен сам побывать в цирке.
Когда Маллух, обменявшись с ним традиционным поклоном, ушел, Симонидис сделал большой глоток молока. Казалось, он пребывает в хорошем расположении духа.
– Убери ужин, Есфирь, – велел он дочери, – я уже поел.
Она повиновалась.
– Иди сюда.
Девушка заняла свое обычное место на ручке его кресла, прижавшись к отцу.
– Господь добр ко мне, очень добр, – страстно заговорил он. – Обычно пути его неисповедимы, но порой он позволяет нам думать, что мы понимаем его.
Я стар, дорогая, и скоро должен покинуть этот мир; но сейчас, в мой одиннадцатый час, когда надежда уже стала покидать меня, он послал мне вестника с обещанием, и я воспрянул.
Я вижу путь к большому делу при обстоятельствах самих по себе столь великих, что они равносильны рождению целого мира.
И я вижу смысл в том, чтобы принести этому в дар все свое состояние.
Воистину, дитя мое, я снова держусь за жизнь.
Есфирь поуютнее устроилась рядом со стариком, словно желая вернуть его мысли из тех горних высот, где они блуждали.
– Царь был рожден, – продолжал он, – и сейчас он должен приближаться к середине своей земной жизни.
Балтазар говорит, что он видел его ребенком, лежащим на коленях матери, принес ему дары и поклонился ему; Илдерим же вспоминает, что двадцать лет назад стоял декабрь, когда Балтазар и его товарищи появились у его шатра, прося убежища от Ирода.
Поэтому его приход не может быть надолго отложен.
Это может произойти со дня на день.
Святые отцы Израиля, вот будет радость в ваших душах!
Мне кажется, я уже слышу грохот падающих старых стен и шум меняющегося мира – да, и к вящей радости людей, земля расступится и поглотит Рим, и люди устремят взгляды друг на друга, рассмеются и запоют, радуясь, что его нет, а они есть. Тут он засмеялся сам над собой.
– Почему, Есфирь, ты так меня слушаешь?