На следующее же утро супруг осудил ее и ушел из дому.
Кокуа даже не пыталась использовать оставшееся у нее время; она просто сидела одна в доме и то доставала бутылку и с неизъяснимым страхом смотрела на нее, то с содроганием убирала ее прочь.
Но вот наконец возвратился домой Кэаве и предложил жене поехать покататься.
— Мне нездоровится, супруг мой, — отвечала Кокуа.
— Прости, но у меня тяжело на душе и нет охоты развлекаться.
Тут Кэаве разгневался еще больше.
И на жену разгневался, решив, что она печалится из-за старика, и на себя, потому что видел ее правоту и стыдился своей неуемной радости.
— Вот она — твоя преданность! — вскричал он. — Вот она — твоя любовь!
Муж твой едва избежал вечных мук, на которые он обрек себя из любви к тебе, а ты даже не радуешься!
У тебя вероломное сердце, Кокуа!
И Кэаве в ярости снова выбежал из дома и слонялся по городу целый день.
Он повстречал друзей и бражничал с ними. Они наняли экипаж и поехали за город и там бражничали снова.
Но Кэаве все время было не по себе из-за того, что он так беззаботно веселится, когда его жена печалится. В душе он понимал, что правда на ее стороне, и оттого, что он это понимал, ему еще больше хотелось напиться.
А в компании с ним гулял один старик хаоле, очень низкий и грубый человек. Когда-то он был боцманом на китобойном судне, потом бродяжничал, потом мыл золото на приисках и сидел в тюрьме.
У него был грязный язык и низкая душа; он любил пить и спаивать других и все подбивал Кэаве выпить еще.
Вскоре ни у кого из всей компании не осталось больше денег.
— Эй, ты! — сказал он Кэаве. — Ты же богач — сам всегда хвалился.
У тебя есть бутылка с разными фокусами.
— Да, — сказал Кэаве.
— Я богач. Сейчас пойду домой и возьму денег у жены — они хранятся у нее.
— Ну и глупо ты поступаешь, приятель, — сказал боцман.
— Кто же доверяет деньги бабам!
Они все неверные, все коварные, как текучая вода. И за твоей тоже нужен глаз да глаз.
Слова эти запали Кэаве в душу, потому что у него спьяну все путалось в голове.
«А почем я знаю, может, она и вправду мне неверна? — думал он.
— С чего бы ей иначе впадать в уныние, когда я спасен?
Ну, я ей покажу, со мной шутки плохи. Пойду и поймаю ее на месте преступления».
С этой мыслью Кэаве, возвратившись в город, велел боцману ждать его на углу, возле старого острога, а сам направился один к своему дому.
Уже настала ночь, и в окнах горел свет, но из дома не доносилось ни звука, и Кэаве завернул за угол, тихонько подкрался к задней двери, неслышно отворил ее и заглянул в комнату.
На полу возле горящей лампы сидела Кокуа, а перед ней стояла молочно-белая пузатая бутылка с длинным горлышком, и Кокуа глядела на нее, ломая руки.
Кэаве прирос к порогу и долго не мог двинуться с места.
Сначала он просто остолбенел и стоял как дурак, ничего не понимая, а затем его обуял страх: он подумал, что сделка почему-либо сорвалась и бутылка вернулась к нему обратно, как было в Сан-Франциско, и тут у него подкосились колени и винные пары выветрились из головы, растаяв, как речной туман на утренней заре.
Но потом новая, очень странная мысль осенила его и горячая краска залила щеки.
«Надо это проверить», — подумал он.
Кэаве осторожно притворил дверь, снова тихонько обогнул дом, а затем с большим шумом зашагал обратно, делая вид, будто только сейчас возвратился домой.
И что же! Когда он отворил парадную дверь, никакой бутылки не было и в помине, а Кокуа сидела в кресле и при его появлении вздрогнула и выпрямилась, словно стряхнув с себя сон.
— Я весь день пировал и веселился, — сказал Кэаве.
— Я был с моими добрыми друзьями, а сейчас пришел взять денег — мы хотим продолжать наше пиршество.
И лицо и голос его были мрачны и суровы, как страшный суд, но Кокуа в своем расстройстве ничего не заметила.
— Ты поступаешь правильно, супруг мой, ведь здесь все твое, — сказала она, и голос ее дрогнул.
— Да, я всегда поступаю правильно, — сказал Кэаве, подошел прямо к своему сундучку и достал деньги.
Но он успел заглянуть на дно сундучка, где хранилась бутылка, и ее там не было.
И тут комната поплыла у него перед глазами, как завиток дыма, и сундучок закачался на полу, словно на морской волне, ибо Кэаве понял, что теперь погибло все и спасения нет.
«Так и есть, этого я и боялся, — подумал он.
— Это она купила бутылку».
Наконец он пришел в себя и собрался уходить, но капли пота, обильные, как дождь, и холодные, как ключевая вода, струились по его лицу.
— Кокуа, — сказал Кэаве.
— Негоже мне было так говорить с тобой сегодня.
Сейчас я возвращаюсь к моим веселым друзьям, чтобы пировать с ними дальше.
— Тут он негромко рассмеялся и добавил: — Но мне будет веселее пить вино, если ты простишь меня.