Но как иначе могу я излечиться от своего недуга и взять в жены Кокуа?
Что ж, — думал он, — ради этого дома я не побоялся связаться с дьяволом, так неужто у меня не хватит духа снова прибегнуть теперь к его помощи, чтобы получить Кокуа?» И тут он вспомнил, что на следующий день
«Ковчег» как раз будет проплывать мимо обратным рейсом в Гонолулу.
«Вот куда должен я немедля отправиться, — подумал Кэаве, — и повидать Лопаку.
Ведь вся моя надежда теперь — разыскать эту бутылку, от которой я так был рад избавиться когда-то».
Ни на миг не сомкнул Кэаве глаз в эту ночь, и наутро кусок не шел ему в горло; он тут же написал письмо Киано и к прибытию парохода спустился верхом по тропинке, огибавшей скалу, где покоился прах предков.
Лил дождь, конь шел шагом, а Кэаве смотрел на черные пасти пещер и завидовал мертвецам, которые спали там, не ведая ни тревог, ни печали, и вспоминал, как всего день назад весело гнал он тут коня, и трудно ему было в это поверить.
Так добрался он до Хоокены, а там уже, как повелось, отовсюду собрался народ в ожидании парохода.
Все расположились под навесом перед лавкой, перебрасывались шуточками, обменивались новостями, но Кэаве, с его тяжким грузом на сердце, было не до болтовни, и он, сидя вместе со всеми, смотрел на дождь, поливавший крыши, и на прибой, бурливший между скал, и тяжелые вздохи вздымали его грудь.
— Кэаве из «Сияющего Дома» сегодня не в духе, — переговаривались люди между собой.
И они были правы, да и как могло быть иначе?
А затем пришел пароход, и лодка доставила Кэаве на борт.
На корме было полно хаоле — белых, приехавших по своему обычаю поглядеть на вулкан; вся середина парохода была заполнена канаками, а нос загружен дикими быками из Хило и лошадьми из Каю. Но Кэаве, убитый горем, сидел в стороне от всех и ждал, когда на берегу появится дом Киано.
Там, у самого моря, среди черных скал, стоял он под сенью кокосовых пальм, а перед дверью его красная юбка, величиной с бабочку и, как бабочка, хлопотливая, порхала туда и сюда, туда и сюда.
— О властительница сердца моего! — вскричал Кэаве.
— Я сгублю свою бессмертную душу, чтобы обрести тебя!
Вскоре стемнело, в каютах зажглись огни, и хаоле по своему обычаю уселись играть в карты и пить виски, но Кэаве всю ночь шагал по палубе и весь следующий день, пока пароход огибал Мауи и Молокаи, он все так же метался по палубе из конца в конец, словно дикий зверь в клетке.
Под вечер они миновали Алмазный Мыс и причалили в гавани Гонолулу.
Кэаве вместе с толпой пассажиров сошел на берег и сразу же принялся разыскивать Лопаку.
Но Лопака, как выяснилось, приобрел шхуну — такую, что краше не сыщется на островах, — и пустился куда-то в дальнее плавание — не то в Пола-Пола, не то в Кахики — словом, ищи ветра в поле!
Но тут Кэаве вспомнил про одного приятеля Лопаки — стряпчего, проживавшего в этом городе (я не стану называть его имени), и осведомился о нем.
Ему сказали, что стряпчий этот внезапно очень разбогател и купил себе красивый новый дом на берегу Вайкики. Это сообщение заставило Кэаве призадуматься; он кликнул извозчика и поехал к дому стряпчего.
Дом был новехонький, и деревья в саду еще крохотные, не толще тросточек, и у стряпчего, когда Кэаве пришел к нему, был очень довольный вид.
— Чем могу быть полезен? — спросил Кэаве стряпчий.
— Вы друг Лопаки, — отвечал Кэаве, — а Лопака купил у меня одну вещицу, так сдается мне, что вы могли бы мне помочь напасть на ее след.
Лицо стряпчего омрачилось.
— Не стану притворяться, будто я не понял вас, мистер Кэаве, — сказал он, — хотя дело это темное и неблаговидное.
Но, поверьте, я ничего не знаю наверняка, могу только догадываться кое о чем и думаю, что если вы поспрошаете кое-где, то, может быть, и узнаете кое-что.
И он назвал Кэаве имя одного человека, которое я опять же предпочитаю не предавать гласности.
И так повторялось изо дня в день, и Кэаве ходил от одного человека к другому и всюду видел новые одежды, и новые экипажи, и новые красивые дома, и очень довольных людей; однако лица их тотчас становились темнее тучи, стоило Кэаве обмолвиться про дело, которое привело его к ним.
«Ясно как день — я напал на след, — думал Кэаве.
— Все эти наряды и экипажи — дары Сатаны, а довольные лица этих людей говорят о том, что они, получив свое, благополучно отделались от проклятой бутылки.
Вот если я увижу бледные щеки и услышу тяжкий вздох, тогда только буду я знать, что приблизился к цели».
И случилось так, что Кэаве в конце концов направили к одному белому, проживавшему на Беритания-стрит.
Кэаве пришел туда, когда наступил час вечерней трапезы, и, подойдя ближе, увидел, как всегда, новый дом, и молодой сад, и сверкающие электрическими огнями окна, но, когда появился хозяин дома, надежда и страх сжали сердце Кэаве, ибо перед ним стоял юноша, бледный, как мертвец, с черными впадинами глаз и редеющими волосами, а выражение лица у него было, как у осужденного на казнь.
«Нет сомнений — бутылка здесь», — подумал Кэаве, и перед этим человеком он не стал скрывать цели своего посещения.
— Я пришел купить бутылку, — сказал он.
Услыхав эти слова, белый юноша с Беритания-стрит пошатнулся и прислонился к стене.
— Бутылку? — пролепетал он.
— Купить бутылку?!
— Тут у него сдавило горло, и, схватив Кэаве за руку, он потащил его в комнату, взял два стакана и наполнил их вином.
— Ваше здоровье! — сказал Кэаве, который в свое время немало якшался с белыми.
А затем добавил: — Да, я пришел купить бутылку.
Какая ей цена теперь?
Тут юноша выронил стакан и уставился на Кэаве, как на привидение.
— Цена? — воскликнул он. — Цена? Вы что, не знаете ее цены?
— Значит, не знаю, раз спрашиваю, — возразил Кэаве.
— Но почему это вас так смутило?
Разве что-нибудь неладно с ценой?
— Бутылка за это время сильно упала в цене, мистер Кэаве, — запинаясь, проговорил молодой человек.