Хотела было Кокуа броситься к мужу и утешить его, но внезапно новая мысль приковала ее к месту.
Кэаве всегда старался быть мужественным в ее глазах, и, значит, не пристало ей в минуту его слабости стать свидетельницей его стыда.
Эта мысль заставила ее возвратиться в дом.
«Боже праведный! — думала Кокуа. — Как беспечна я была, как ничтожна!
Ведь это ему, а не мне, грозит геенна огненная; ведь это он, а не я, навлек проклятье на свою душу.
Ради меня, ради своей любви к такому жалкому, беспомощному созданию, видит он теперь перед собой — о горе! — огненные врата ада и, лежа на свежем ветру в лунном сиянии, вдыхает смрадный дым преисподней!
А я-то, тупая и бесчувственная, до сих пор не понимала, в чем мой долг! А может, и понимала, да шарахалась от него?
Но теперь, пока еще не поздно, своей рукой принесу я свою душу на жертвенник любви; теперь я скажу «прощай!» белым ступеням, ведущим в рай, и поджидающим там меня дорогим друзьям.
Любовь за любовь, и да будет моя любовь равна его любви!
Душу за душу, и пусть гибнет моя, а не его!»
Кокуа была женщиной ловкой и проворной и оделась в мгновение ока.
Затем она взяла мелкие монетки — те драгоценные сантимы, которые они всегда держали наготове; монет этих мало находилось в обращении, и они запаслись ими в банке.
Когда Кокуа вышла на улицу, ветер уже нагнал на небо тучи, и они затмили луну.
Город спал, и Кокуа не знала, в какую сторону ей направиться, но тут она услышала, что в тени под деревьями кто-то кашляет.
— Старик, — сказала Кокуа, — что ты здесь делаешь в такую ненастную ночь?
Старика душил кашель, и он с трудом мог говорить, но все же Кокуа разобрала, что он беден, и стар, и чужой в этих краях.
— Не можешь ли ты оказать мне услугу? — спросила Кокуа.
— Ты здесь чужой, и я чужая; ты стар, а я молода. Окажи помощь дочери Гавайев.
— А, так это ты колдунья с восьми островов! — сказал старик.
— И ты хочешь завлечь в свои сети душу даже такого старика, как я?
Но я уже слышал о тебе и не боюсь твоих злых чар.
— Сядем здесь, — сказала Кокуа, — и позволь, я расскажу тебе одну быль.
— И она поведала ему все, что случилось с Кэаве, от начала до конца.
— И вот, — сказала она, — я его жена, и чтобы получить меня, он погубил свою бессмертную душу.
Так что же мне теперь делать?
Если я сама попрошу его продать мне бутылку, он не согласится.
Но если это предложишь ему ты, он с великой охотой продаст ее тебе. А я буду ждать здесь. Ты купишь бутылку за четыре сантима, а я куплю ее у тебя за три, и да поможет бог мне, несчастной!
— Если ты меня обманешь, — сказал старик, — пусть господь покарает тебя смертью.
— Пусть покарает! — вскричала Кокуа.
— Не сомневайся, старик!
Я не могу тебя предать: господь этого не допустит.
— Дай мне четыре сантима и жди меня здесь, — сказал старик.
Однако, оставшись на улице одна, Кокуа оробела.
Ветер завывал в верхушках деревьев, и ей казалось, что она слышит, как бушует адское пламя; уличный фонарь отбрасывал колеблющиеся тени, и ей казалось, что это тянутся к ней жадные руки нечистого.
Будь у нее силы, она бросилась бы бежать, закричала бы, но у нее перехватило дыхание; воистину не могла она ни крикнуть, ни двинуться с места и стояла посреди улицы, дрожа, как испуганный ребенок.
И тут она увидела, что старик возвращается и в руке у него бутылка.
— Я исполнил твою просьбу, — сказал старик.
— Твой муж плакал от радости, как малое дитя, когда я от него уходил. Эту ночь он будет спать спокойно.
— И с этими словами старик протянул Кокуа бутылку.
— Постой, — задыхаясь, промолвила Кокуа. — Раз уж ты связался с нечистой силой, так пусть хоть не зря. Прежде чем ты отдашь мне бутылку, прикажи ей исцелить тебя от кашля.
— Я старый человек, и негоже мне, стоя одной ногой в могиле, принимать милости от дьявола, — сказал старик.
— Ну, что же ты?
Почему не берешь бутылку?
Ты что, раздумала?
— Нет, я не раздумала! — воскликнула Кокуа.
— Просто я слаба.
Обожди еще немного.
Рука моя не подымается, — и я вся дрожу от страха перед этой проклятой бутылкой.
Повремени еще немного, дай мне собраться с духом.
Старик с сочувствием поглядел на Кокуа.