— Они не то чтобы пообещали-с, а говорили на словах-с, что могу, пожалуй, вашей милости пригодиться, если полоса такая, примерно, выйдет, но в чем, собственно, того не объяснили, чтобы в точности, потому Петр Степанович меня, примером, в терпении казацком испытывают и доверенности ко мне никакой не питают.
— Почему же?
— Петр Степаныч — астролом и все божии планиды узнал, а и он критике подвержен.
Я пред вами, сударь, как пред Истинным, потому об вас многим наслышаны.
Петр Степанович — одно, а вы, сударь, пожалуй что и другое.
У того коли сказано про человека: подлец, так уж кроме подлеца он про него ничего и не ведает.
Али сказано — дурак, так уж кроме дурака у него тому человеку и звания нет.
А я, может, по вторникам да по средам только дурак, а в четверг и умнее его.
Вот он знает теперь про меня, что я оченно паспортом скучаю, — потому в Расее никак нельзя без документа, — так уж и думает, что он мою душу заполонил.
Петру Степановичу, я вам скажу, сударь, оченно легко жить на свете, потому он человека сам представит себе да с таким и живет.
Окромя того больно скуп.
Они в том мнении, что я помимо их не посмею вас беспокоить, а я пред вами, сударь, как пред Истинным, — вот уже четвертую ночь вашей милости на сем мосту поджидаю, в том предмете, что и кроме них могу тихими стопами свой собственный путь найти.
Лучше, думаю, я уж сапогу поклонюсь, а не лаптю.
— А кто тебе сказал, что я ночью по мосту пойду?
— А уж это, признаться, стороной вышло, больше по глупости капитана Лебядкина, потому они никак чтоб удержать в себе не умеют… Так три-то целковых с вашей милости, примером, за три дня и три ночи, за скуку придутся.
А что одежи промокло, так мы уж, из обиды одной, молчим.
— Мне налево, тебе направо; мост кончен.
Слушай, Федор, я люблю, чтобы мое слово понимали раз навсегда: не дам тебе ни копейки, вперед мне ни на мосту и нигде не встречайся, нужды в тебе не имею и не буду иметь, а если ты не послушаешься — свяжу и в полицию.
Марш!
— Эхма, за компанию по крайности набросьте, веселее было идти-с.
— Пошел!
— Да вы дорогу-то здешнюю знаете ли-с?
Ведь тут такие проулки пойдут… я бы мог руководствовать, потому здешний город — это всё равно, что черт в корзине нес, да растрес.
— Эй, свяжу! — грозно обернулся Николай Всеволодович.
— Рассудите, может быть, сударь; сироту долго ли изобидеть.
— Нет, ты, видно, уверен в себе!
— Я, сударь, в вас уверен, а не то чтоб оченно в себе.
— Не нужен ты мне совсем, я сказал!
— Да вы-то мне нужны, сударь, вот что-с.
Подожду вас на обратном пути, так уж и быть.
— Честное слово даю: коли встречу — свяжу.
— Так я уж и кушачок приготовлю-с.
Счастливого пути, сударь, всё под зонтиком сироту обогрели, на одном этом по гроб жизни благодарны будем.
Он отстал.
Николай Всеволодович дошел до места озабоченный.
Этот с неба упавший человек совершенно был убежден в своей для него необходимости и слишком нагло спешил заявить об этом.
Вообще с ним не церемонились.
Но могло быть и то, что бродяга не всё лгал и напрашивался на службу в самом деле только от себя, и именно потихоньку от Петра Степановича; а уж это было всего любопытнее.
II
Дом, до которого дошел Николай Всеволодович, стоял в пустынном закоулке между заборами, за которыми тянулись огороды, буквально на самом краю города.
Это был совсем уединенный небольшой деревянный домик, только что отстроенный и еще не обшитый тесом.
В одном из окошек ставни были нарочно не заперты и на подоконнике стояла свеча — видимо, с целью служить маяком ожидаемому на сегодня позднему гостю.
Шагов еще за тридцать Николай Всеволодович отличил стоявшую на крылечке фигуру высокого ростом человека, вероятно хозяина помещения, вышедшего в нетерпении посмотреть на дорогу.
Послышался и голос его, нетерпеливый и как бы робкий:
— Это вы-с?
Вы-с?
— Я, — отозвался Николай Всеволодович, не раньше как совсем дойдя до крыльца и свертывая зонтик.
— Наконец-то-с! — затоптался и засуетился капитан Лебядкин, — это был он, — пожалуйте зонтичек; очень мокро-с; я его разверну здесь на полу в уголку, милости просим, милости просим.
Дверь из сеней в освещенную двумя свечами комнату была отворена настежь.
— Если бы только не ваше слово о несомненном прибытии, то перестал бы верить.