Николай Всеволодович, даже вошь, и та могла бы быть влюблена, и той не запрещено законами.
И, однако же, особа была обижена и письмом и стихами.
Даже вы, говорят, рассердились, так ли-с; это скорбно; не хотел даже верить.
Ну, кому бы я мог повредить одним воображением?
К тому же, честью клянусь, тут Липутин:
«Пошли да пошли, всякий человек достоин права переписки», — я и послал.
— Вы, кажется, предлагали себя в женихи?
— Враги, враги и враги!
— Скажите стихи, — сурово перебил Николай Всеволодович.
— Бред, бред прежде всего.
Однако же он выпрямился, протянул руку и начал:
Краса красот сломала член И интересней вдвое стала, И вдвое сделался влюблен Влюбленный уж немало.
— Ну, довольно, — махнул рукой Николай Всеволодович.
— Мечтаю о Питере, — перескочил поскорее Лебядкин, как будто и не было никогда стихов, — мечтаю о возрождении… Благодетель!
Могу ли рассчитывать, что не откажете в средствах к поездке?
Я как солнца ожидал вас всю неделю.
— Ну нет, уж извините, у меня совсем почти не осталось средств, да и зачем мне вам деньги давать?..
Николай Всеволодович как будто вдруг рассердился.
Сухо и кратко перечислил он все преступления капитана: пьянство, вранье, трату денег, назначавшихся Марье Тимофеевне, то, что ее взяли из монастыря, дерзкие письма с угрозами опубликовать тайну, поступок с Дарьей Павловной и пр., и пр.
Капитан колыхался, жестикулировал, начинал возражать, но Николай Всеволодович каждый раз повелительно его останавливал.
— И позвольте, — заметил он наконец, — вы всё пишете о «фамильном позоре».
Какой же позор для вас в том, что ваша сестра в законном браке со Ставрогиным?
— Но брак под спудом, Николай Всеволодович, брак под спудом, роковая тайна.
Я получаю от вас деньги, и вдруг мне задают вопрос: за что эти деньги?
Я связан и не могу отвечать, во вред сестре, во вред фамильному достоинству.
Капитан повысил тон: он любил эту тему и крепко на нее рассчитывал.
Увы, он и не предчувствовал, как его огорошат.
Спокойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодович сообщил ему, что на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он намерен свой брак сделать повсеместно известным, «как полиции, так и обществу», а стало быть, кончится сам собою и вопрос о фамильном достоинстве, а вместе с тем и вопрос о субсидиях.
Капитан вытаращил глаза; он даже и не понял; надо было растолковать ему.
— Но ведь она… полоумная?
— Я сделаю такие распоряжения.
— Но… как же ваша родительница?
— Ну, уж это как хочет.
— Но ведь вы введете же вашу супругу в ваш дом?
— Может быть и да.
Впрочем, это в полном смысле не ваше дело и до вас совсем не относится.
— Как не относится! — вскричал капитан.
— А я-то как же?
— Ну, разумеется, вы не войдете в дом.
— Да ведь я же родственник.
— От таких родственников бегут.
Зачем мне давать вам тогда деньги, рассудите сами?
— Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, этого быть не может, вы, может быть, еще рассудите, вы не захотите наложить руки… что подумают, что скажут в свете?
— Очень я боюсь вашего света.
Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об этом… если это меня теперь тешит?
Он произнес это как-то особенно раздражительно, так что Лебядкин с ужасом начал верить.
— Но ведь я, я-то как, главное ведь тут я!..
Вы, может быть, шутите-с, Николай Всеволодович?
— Нет, не шучу.
— Воля ваша, Николай Всеволодович, а я вам не верю… тогда я просьбу подам.