— Вы ужасно глупы, капитан.
— Пусть, но ведь это всё, что мне остается! — сбился совсем капитан.
— Прежде за ее службу там в углах по крайней мере нам квартиру давали, а теперь что же будет, если вы меня совсем бросите?
— Ведь хотите же вы ехать в Петербург переменять карьеру.
Кстати, правда, я слышал, что вы намерены ехать с доносом, в надежде получить прощение, объявив всех других?
Капитан разинул рот, выпучил глаза и не отвечал.
— Слушайте, капитан, — чрезвычайно серьезно заговорил вдруг Ставрогин, принагнувшись к столу.
До сих пор он говорил как-то двусмысленно, так что Лебядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения все-таки был капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только подшучивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только играет?
Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана.
— Слушайте и говорите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нет?
Успели вы что-нибудь в самом деле сделать?
Не послали ли какого-нибудь письма по глупости?
— Нет-с, ничего не успел и… не думал, — неподвижно смотрел капитан.
— Ну, вы лжете, что не думали.
Вы в Петербург для того и проситесь.
Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь?
Говорите правду, я кое-что слышал.
— В пьяном виде Липутину.
Липутин изменник.
Я открыл ему сердце, — прошептал бедный капитан.
— Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем.
Если у вас была мысль, то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают.
— Николай Всеволодович! — задрожал капитан, — ведь вы сами ни в чем не участвовали, ведь я не на вас…
— Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить.
— Николай Всеволодович, посудите, посудите!.. – и в отчаянии, в слезах капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года.
Это была глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимавшем его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой.
Он рассказал, что еще в Петербурге «увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как верный студент, хотя и не будучи студентом», и, не зная ничего, «ни в чем не повинный», разбрасывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятками у дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы совал, в карманы пропускал.
А потом и деньги стал от них получать, «потому что средства-то, средства-то мои каковы-с!».
В двух губерниях по уездам разбрасывал «всякую дрянь».
— О, Николай Всеволодович, — восклицал он, — всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и преимущественно отечественным законам!
Напечатано вдруг, чтобы выходили с вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером воротиться домой богатым, — подумайте-с!
Самого содрогание берет, а разбрасываю.
Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того ни с сего:
«Запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, берите ножи», и только, и черт знает что дальше.
Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку офицеры поколотили, да, дай бог здоровья, выпустили.
А там прошлого года чуть не захватили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву передал; да, слава богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому времени, и меня не успели изобличить.
Здесь у Виргинского провозглашал свободу социальной жены.
В июне месяце опять в — ском уезде разбрасывал.
Говорят, еще заставят… Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен слушаться; давно уже угрожает.
Ведь как он в воскресенье тогда поступил со мной!
Николай Всеволодович, я раб, я червь, но не бог, тем только и отличаюсь от Державина.
Но ведь средства-то, средства-то мои каковы!
Николай Всеволодович прослушал всё любопытно.
— Многого я вовсе не знал, — сказал он, — разумеется, с вами всё могло случиться… Слушайте, — сказал он, подумав, — если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал и что вы только меня попугать доносом собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким образом больше денег взыскать… Понимаете?
— Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая опасность?
Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.
Николай Всеволодович усмехнулся.
— В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на поездку… а впрочем, к Марье Тимофеевне пора, — и он встал со стула.
— Николай Всеволодович, а как же с Марьей-то Тимофеевной?
— Да так, как я сказывал.