— Неужто и это правда?
— Вы всё не верите?
— Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?
— Я посмотрю, — засмеялся Николай Всеволодович, — ну, пустите.
— Не прикажете ли, я на крылечке постою-с… чтобы как-нибудь невзначай чего не подслушать… потому что комнатки крошечные.
— Это дело; постойте на крыльце.
Возьмите зонтик.
— Зонтик ваш… стоит ли для меня-с? — пересластил капитан.
— Зонтика всякий стоит.
— Разом определяете minimum прав человеческих…
Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку.
И, однако же, почти тотчас же, как вышел на крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.
«Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?» — скреблось в его голове.
Провозглашение брака ему казалось нелепостью:
«Правда, с таким чудотворцем всё сдеется; для зла людям живет.
Ну, а если сам боится, с воскресного-то афронта, да еще так, как никогда?
Вот и прибежал уверять, что сам провозгласит, от страха, чтоб я не провозгласил.
Эй, не промахнись, Лебядкин!
И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки?
А если боится, то, значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти несколько дней… Эй, не свернись, Лебядкин!..
Пугает Петром Степановичем.
Ой, жутко, ой, жутко; нет, вот тут так жутко!
И дернуло меня сболтнуть Липутину.
Черт знает что затевают эти черти, никогда не мог разобрать.
Опять заворочались, как пять лет назад.
Правда, кому бы я донес?
“Не написали ли кому по глупости?”
Гм. Стало быть, можно написать, под видом как бы глупости?
Уж не совет ли дает? „“Вы в Петербург затем едете”.
Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон отгадал!
Точно сам подталкивает ехать.
Тут две штуки наверно, одна аль другая: или опять-таки сам боится, потому что накуролесил, или… или ничего не боится сам, а только подталкивает, чтоб я на них всех донес!
Ох, жутко, Лебядкин, ох, как бы не промахнуться!..»
Он до того задумался, что позабыл и подслушивать.
Впрочем, подслушать было трудно; дверь была толстая, одностворчатая, а говорили очень негромко; доносились какие-то неясные звуки.
Капитан даже плюнул и вышел опять, в задумчивости, посвистать на крыльцо.
III
Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал капитан, и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт цветною нарядною скатертью; на нем горела лампа; по всему полу был разостлан прекрасный ковер; кровать была отделена длинною, во всю комнату, зеленою занавесью, и, кроме того, у стола находилось одно большое мягкое кресло, в которое, однако, Марья Тимофеевна не садилась.
В углу, как и в прежней квартире, помещался образ, с зажженною пред ним лампадкой, а на столе разложены были всё те же необходимые вещицы: колода карт, зеркальце, песенник, даже сдобная булочка.
Сверх того, явились две книжки с раскрашенными картинками, одна — выдержки из одного популярного путешествия, приспособленные для отроческого возраста, другая — сборник легоньких нравоучительных и большею частию рыцарских рассказов, предназначенный для елок и институтов.
Был еще альбом разных фотографий.
Марья Тимофеевна, конечно, ждала гостя, как и предварил капитан; но когда Николай Всеволодович к ней вошел, она спала, полулежа на диване, склонившись на гарусную подушку.
Гость неслышно притворил за собою дверь и, не сходя с места, стал рассматривать спящую.
Капитан прилгнул, сообщая о том, что она сделала туалет.
Она была в том же темненьком платье, как и в воскресенье у Варвары Петровны.
Точно так же были завязаны ее волосы в крошечный узелок на затылке; точно так же обнажена длинная и сухая шея.
Подаренная Варварой Петровной черная шаль лежала, бережно сложенная, на диване.
По-прежнему была она грубо набелена и нарумянена.
Николай Всеволодович не простоял и минуты, она вдруг проснулась, точно почувствовав его взгляд над собою, открыла глаза и быстро выпрямилась.
Но, должно быть, что-то странное произошло и с гостем: он продолжал стоять на том же месте у дверей; неподвижно и пронзительным взглядом, безмолвно и упорно всматривался в ее лицо.