— Я слышал, вам с братом худо было жить без меня?
— Это кто вам сказал?
Вздор; теперь хуже гораздо; теперь сны нехороши, а сны нехороши стали потому, что вы приехали.
Вы-то, спрашивается, зачем появились, скажите, пожалуйста?
— А не хотите ли опять в монастырь?
— Ну, я так и предчувствовала, что они опять монастырь предложат!
Эка невидаль мне ваш монастырь!
Да и зачем я в него пойду, с чем теперь войду?
Теперь уж одна-одинешенька!
Поздно мне третью жизнь начинать.
— Вы за что-то очень сердитесь, уж не боитесь ли, что я вас разлюбил?
— Об вас я и совсем не забочусь.
Я сама боюсь, чтобы кого очень не разлюбить.
Она презрительно усмехнулась.
— Виновата я, должно быть, пред нимв чем-нибудь очень большом, — прибавила она вдруг как бы про себя, — вот не знаю только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек.
Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата.
Молюсь я, бывало, молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним.
Ан вот и вышло, что правда была.
— Да что вышло-то?
— Боюсь только, нет ли тут чего с егостороны, — продолжала она, не отвечая на вопрос, даже вовсе его не расслышав.
— Опять-таки не мог же он сойтись с такими людишками.
Графиня съесть меня рада, хоть и в карету с собой посадила.
Все в заговоре — неужто и он?
Неужто и он изменил? (Подбородок и губы ее задрожали.) Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?
Николай Всеволодович промолчал.
— А впрочем, я теперь поворочусь к вам и буду на вас смотреть, — как бы решилась она вдруг, — поворотитесь и вы ко мне и поглядите на меня, только пристальнее.
Я в последний раз хочу удостовериться.
— Я смотрю на вас уже давно.
— Гм, — проговорила Марья Тимофеевна, сильно всматриваясь, — потолстели вы очень…
Она хотела было еще что-то сказать, но вдруг опять, в третий раз, давешний испуг мгновенно исказил лицо ее, и опять она отшатнулась, подымая пред собою руку.
— Да что с вами? — вскричал Николай Всеволодович почти в бешенстве.
Но испуг продолжался только одно мгновение; лицо ее перекосилось какою-то странною улыбкой, подозрительною, неприятною.
— Я прошу вас, князь, встаньте и войдите, — произнесла она вдруг твердым и настойчивым голосом.
— Как войдите?
Куда я войду?
— Я все пять лет только и представляла себе, как онвойдет.
Встаньте сейчас и уйдите за дверь, в ту комнату.
Я буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия.
Я хочу посмотреть, как это будет.
Николай Всеволодович проскрежетал про себя зубами и проворчал что-то неразборчивое.
— Довольно, — сказал он, ударяя ладонью по столу.
— Прошу вас, Марья Тимофеевна, меня выслушать.
Сделайте одолжение, соберите, если можете, всё ваше внимание.
Не совсем же ведь вы сумасшедшая! — прорвался он в нетерпении.
— Завтра я объявляю наш брак.
Вы никогда не будете жить в палатах, разуверьтесь.
Хотите жить со мною всю жизнь, но только очень отсюда далеко?
Это в горах, в Швейцарии, там есть одно место… Не беспокойтесь, я никогда вас не брошу и в сумасшедший дом не отдам.
Денег у меня достанет, чтобы жить не прося.
У вас будет служанка; вы не будете исполнять никакой работы.