Всё, что пожелаете из возможного, будет вам доставлено.
Вы будете молиться, ходить куда угодно и делать что вам угодно.
Я вас не трону.
Я тоже с моего места всю жизнь никуда не сойду.
Хотите, всю жизнь не буду говорить с вами, хотите, рассказывайте мне каждый вечер, как тогда в Петербурге в углах, ваши повести.
Буду вам книги читать, если пожелаете.
Но зато так всю жизнь, на одном месте, а место это угрюмое.
Хотите? решаетесь?
Не будете раскаиваться, терзать меня слезами, проклятиями?
Она прослушала с чрезвычайным любопытством и долго молчала и думала.
— Невероятно мне это всё, — проговорила она наконец насмешливо и брезгливо.
— Этак я, пожалуй, сорок лет проживу в тех горах.
— Она рассмеялась.
— Что ж, и сорок лет проживем, — очень нахмурился Николай Всеволодович.
— Гм. Ни за что не поеду.
— Даже и со мной?
— А вы что такое, чтоб я с вами ехала?
Сорок лет сряду с ним на горе сиди — ишь подъехал.
И какие, право, люди нынче терпеливые начались!
Нет, не может того быть, чтобы сокол филином стал.
Не таков мой князь! — гордо и торжественно подняла она голову.
Его будто осенило.
— С чего вы меня князем зовете и… за кого принимаете? — быстро спросил он.
— Как? разве вы не князь?
— Никогда им и не был.
— Так вы сами, сами, так-таки прямо в лицо, признаётесь, что вы не князь!
— Говорю, никогда не был.
— Господи! — всплеснула она руками, — всего от врагов егоожидала, но такой дерзости — никогда!
Жив ли он? — вскричала она в исступлении, надвигаясь на Николая Всеволодовича.
— Убил ты его или нет, признавайся!
— За кого ты меня принимаешь? — вскочил он с места с исказившимся лицом; но ее уже было трудно испугать, она торжествовала:
— А кто тебя знает, кто ты таков и откуда ты выскочил!
Только сердце мое, сердце чуяло, все пять лет, всю интригу!
А я-то сижу, дивлюсь: что за сова слепая подъехала?
Нет, голубчик, плохой ты актер, хуже даже Лебядкина.
Поклонись от меня графине пониже да скажи, чтобы присылала почище тебя.
Наняла она тебя, говори?
У ней при милости на кухне состоишь?
Весь ваш обман насквозь вижу, всех вас, до одного, понимаю!
Он схватил ее крепко, выше локтя, за руку; она хохотала ему в лицо:
— Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь, — хитрый народ!
Только мой — ясный сокол и князь, а ты — сыч и купчишка!
Мой-то и богу, захочет, поклонится, а захочет, и нет, а тебя Шатушка (милый он, родимый, голубчик мой!) по щекам отхлестал, мой Лебядкин рассказывал.
И чего ты тогда струсил, вошел-то?
Кто тебя тогда напугал?
Как увидала я твое низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил, — точно червь ко мне в сердце заполз: не он, думаю, не он!
Не постыдился бы сокол мой меня никогда пред светской барышней!
О господи! да я уж тем только была счастлива, все пять лет, что сокол мой где-то там, за горами, живет и летает, на солнце взирает… Говори, самозванец, много ли взял?
За большие ли деньги согласился?
Я бы гроша тебе не дала.