— Я презираю его пощаду… Я плюю… Я…
— Даю слово, что я вовсе не хотел вас оскорблять, — с нетерпением проговорил Николай Всеволодович, — я выстрелил вверх потому, что не хочу более никого убивать, вас ли, другого ли, лично до вас не касается.
Правда, себя я не считаю обиженным, и мне жаль, что вас это сердит.
Но не позволю никому вмешиваться в мое право.
— Если он так боится крови, то спросите, зачем меня вызывал? — вопил Гаганов, всё обращаясь к Маврикию Николаевичу.
— Как же вас было не вызвать? — ввязался Кириллов.
— Вы ничего не хотели слушать, как же от вас отвязаться!
— Замечу только одно, — произнес Маврикий Николаевич, с усилием и со страданием обсуждавший дело, — если противник заранее объявляет, что стрелять будет вверх, то поединок действительно продолжаться не может… по причинам деликатным и… ясным…
— Я вовсе не объявлял, что каждый раз буду вверх стрелять! — вскричал Ставрогин, уже совсем теряя терпение.
— Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и как я опять сейчас выстрелю… я ничем не стесняю дуэли.
— Коли так, встреча может продолжаться, — обратился Маврикий Николаевич к Гаганову.
— Господа, займите ваши места! — скомандовал Кириллов.
Опять сошлись, опять промах у Гаганова и опять выстрел вверх у Ставрогина.
Про эти выстрелы вверх можно было бы и поспорить: Николай Всеволодович мог прямо утверждать, что он стреляет как следует, если бы сам не сознался в умышленном промахе.
Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а все-таки как бы метил в противника, хотя, впрочем, брал на аршин поверх его шляпы.
В этот второй раз прицел был даже еще ниже, еще правдоподобнее; но уже Гаганова нельзя было разуверить.
— Опять! — проскрежетал он зубами.
— Всё равно!
Я вызван и пользуюсь правом.
Я хочу стрелять в третий раз… во что бы ни стало.
— Имеете полное право, — отрубил Кириллов.
Маврикий Николаевич не сказал ничего.
Расставили в третий раз, скомандовали; в этот раз Гаганов дошел до самого барьера и с барьера, с двенадцати шагов, стал прицеливаться.
Руки его слишком дрожали для правильного выстрела.
Ставрогин стоял с пистолетом, опущенным вниз, и неподвижно ожидал его выстрела.
— Слишком долго, слишком долго прицел! — стремительно прокричал Кириллов.
— Стреляйте! стре-ляй-те!
— Но выстрел раздался, и на этот раз белая пуховая шляпа слетела с Николая Всеволодовича.
Выстрел был довольно меток, тулья шляпы была пробита очень низко; четверть вершка ниже, и всё бы было кончено.
Кириллов подхватил и подал шляпу Николаю Всеволодовичу.
— Стреляйте, не держите противника! — прокричал в чрезвычайном волнении Маврикий Николаевич, видя, что Ставрогин как бы забыл о выстреле, рассматривая с Кирилловым шляпу.
Ставрогин вздрогнул, поглядел на Гаганова, отвернулся и уже безо всякой на этот раз деликатности выстрелил в сторону, в рощу.
Дуэль кончилась.
Гаганов стоял как придавленный.
Маврикий Николаевич подошел к нему и стал что-то говорить, но тот как будто не понимал.
Кириллов, уходя, снял шляпу и кивнул Маврикию Николаевичу головой; но Ставрогин забыл прежнюю вежливость; сделав выстрел в рощу, он даже и не повернулся к барьеру, сунул свой пистолет Кириллову и поспешно направился к лошадям.
Лицо его выражало злобу, он молчал.
Молчал и Кириллов.
Сели на лошадей и поскакали в галоп.
III
— Что вы молчите? — нетерпеливо окликнул он Кириллова уже неподалеку от дома.
— Что вам надо? — ответил тот, чуть не съерзнув с лошади, вскочившей на дыбы.
Ставрогин сдержал себя.
— Я не хотел обидеть этого… дурака, а обидел опять, — проговорил он тихо.
— Да, вы обидели опять, — отрубил Кириллов, — и притом он не дурак.
— Я сделал, однако, всё, что мог.
— Нет.
— Что же надо было сделать?
— Не вызывать.
— Еще снести битье по лицу?