Трудно сказать, почему так упорно держались все эти слухи или, так сказать, даже мечты и почему именно так непременно приплетали тут Юлию Михайловну.
Только что она вошла, все обратились к ней со странными взглядами, преисполненными ожиданий.
Надо заметить, что по недавности события и по некоторым обстоятельствам, сопровождавшим его, на вечере о нем говорили еще с некоторою осторожностию, не вслух.
К тому же ничего еще не знали о распоряжениях власти.
Оба дуэлиста, сколько известно, обеспокоены не были.
Все знали, например, что Артемий Павлович рано утром отправился к себе в Духово, без всякой помехи.
Между тем все, разумеется, жаждали, чтобы кто-нибудь заговорил вслух первый и тем отворил бы дверь общественному нетерпению.
Именно надеялись на вышеупомянутого генерала, и не ошиблись.
Этот генерал, один из самых осанистых членов нашего клуба, помещик не очень богатый, но с бесподобнейшим образом мыслей, старомодный волокита за барышнями, чрезвычайно любил, между прочим, в больших собраниях заговаривать вслух, с генеральскою вескостью, именно о том, о чем все еще говорили осторожным шепотом.
В этом состояла его как бы, так сказать, специальная роль в нашем обществе.
При этом он особенно растягивал и сладко выговаривал слова, вероятно заимствовав эту привычку у путешествующих за границей русских или у тех прежде богатых русских помещиков, которые наиболее разорились после крестьянской реформы.
Степан Трофимович даже заметил однажды, что чем более помещик разорился, тем слаще он подсюсюкивает и растягивает слова.
Он и сам, впрочем, сладко растягивал и подсюсюкивал, но не замечал этого за собой.
Генерал заговорил как человек компетентный.
Кроме того, что с Артемием Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе, он, сверх того, когда-то сам имел два поединка и даже за один из них сослан был на Кавказ в рядовые.
Кто-то упомянул о Варваре Петровне, начавшей уже второй день выезжать «после болезни», и не собственно о ней, а о превосходном подборе ее каретной серой четверни, собственного ставрогинского завода.
Генерал вдруг заметил, что он встретил сегодня «молодого Ставрогина» верхом… Все тотчас смолкли.
Генерал почмокал губами и вдруг провозгласил, вертя между пальцами золотую, жалованную табатерку:
— Сожалею, что меня не было тут несколько лет назад… то есть я был в Карлсбаде… Гм.
Меня очень интересует этот молодой человек, о котором я так много застал тогда всяких слухов.
Гм. А что, правда, что он помешан?
Тогда кто-то говорил.
Вдруг слышу, что его оскорбляет здесь какой-то студент, в присутствии кузин, и он полез от него под стол; а вчера слышу от Степана Высоцкого, что Ставрогин дрался с этим… Гагановым.
И единственно с галантною целью подставить свой лоб человеку взбесившемуся; чтобы только от него отвязаться.
Гм. Это в нравах гвардии двадцатых годов.
Бывает он здесь у кого-нибудь?
Генерал замолчал, как бы ожидая ответа.
Дверь общественному нетерпению была отперта.
— Чего же проще? — возвысила вдруг голос Юлия Михайловна, раздраженная тем, что все вдруг точно по команде обратили на нее свои взгляды.
— Разве возможно удивление, что Ставрогин дрался с Гагановым и не отвечал студенту?
Не мог же он вызвать на поединок бывшего крепостного своего человека!
Слова знаменательные!
Простая и ясная мысль, но никому, однако, не приходившая до сих пор в голову.
Слова, имевшие необыкновенные последствия.
Всё скандальное и сплетническое, всё мелкое и анекдотическое разом отодвинуто было на задний план; выдвигалось другое значение.
Объявлялось лицо новое, в котором все ошиблись, лицо почти с идеальною строгостью понятий.
Оскорбленный насмерть студентом, то есть человеком образованным и уже не крепостным, он презирает обиду, потому что оскорбитель — бывший крепостной его человек.
В обществе шум и сплетни; легкомысленное общество с презрением смотрит на человека, битого по лицу; он презирает мнением общества, не доросшего до настоящих понятий, а между тем о них толкующего.
— А между тем мы с вами, Иван Александрович, сидим и толкуем о правых понятиях-с, — с благородным азартом самообличения замечает один клубный старичок другому.
— Да-с, Петр Михайлович, да-с, — с наслаждением поддакивает другой, — вот и говорите про молодежь.
— Тут не молодежь, Иван Александрович, — замечает подвернувшийся третий, — тут не о молодежи вопрос; тут звезда-с, а не какой-нибудь один из молодежи; вот как понимать это надо.
— А нам того и надобно; оскудели в людях.
Тут главное состояло в том, что «новый человек», кроме того что оказался «несомненным дворянином», был вдобавок и богатейшим землевладельцем губернии, а стало быть, не мог не явиться подмогой и деятелем.
Я, впрочем, упоминал и прежде вскользь о настроении наших землевладельцев.
Входили даже в азарт:
— Он мало того что не вызвал студента, он взял руки назад, заметьте это особенно, ваше превосходительство, — выставлял один.
— И в новый суд его не потащил-с, — подбавлял другой.
— Несмотря на то что в новом суде ему за дворянскую личнуюобиду пятнадцать рублей присудили бы-с, хе-хе-хе!
— Нет, это я вам скажу тайну новых судов, — приходил в исступление третий. — Если кто своровал или смошенничал, явно пойман и уличен — беги скорей домой, пока время, и убей свою мать.
Мигом во всем оправдают, и дамы с эстрады будут махать батистовыми платочками; несомненная истина!