— Истина, истина!
Нельзя было и без анекдотов. Вспомнили о связях Николая Всеволодовича с графом К.
Строгие, уединенные мнения графа К. насчет последних реформ были известны. Известна была и его замечательная деятельность, несколько приостановленная в самое последнее время.
И вот вдруг стало всем несомненно, что Николай Всеволодович помолвлен с одною из дочерей графа К., хотя ничто не подавало точного повода к такому слуху.
А что касается до каких-то чудесных швейцарских приключений и Лизаветы Николаевны, то даже дамы перестали о них упоминать.
Упомянем кстати, что Дроздовы как раз к этому времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты.
Лизавету Николаевну уже несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, «франтящею» своими больными нервами.
Обморок ее в день приезда Николая Всеволодовича объяснили теперь просто испугом при безобразном поступке студента.
Даже усиливали прозаичность того самого, чему прежде так стремились придать какой-то фантастический колорит; а об какой-то хромоножке забыли окончательно; стыдились и помнить.
«Да хоть бы и сто хромоножек, — кто молод не был!»
Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери, подыскивали ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености, приобретенной в четыре года по немецким университетам.
Поступок Артемия Павловича окончательно объявили бестактным: «своя своих не познаша»; за Юлией же Михайловной окончательно признали высшую проницательность.
Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все встретили его с самою наивною серьезностью, во всех глазах, на него устремленных, читались самые нетерпеливые ожидания.
Николай Всеволодович тотчас же заключился в самое строгое молчание, чем, разумеется, удовлетворил всех гораздо более, чем если бы наговорил с три короба.
Одним словом, всё ему удавалось, он был в моде.
В обществе в губернском если кто раз появился, то уж спрятаться никак нельзя.
Николай Всеволодович стал по-прежнему исполнять все губернские порядки до утонченности.
Веселым его не находили: «Человек претерпел, человек не то, что другие; есть о чем и задуматься».
Даже гордость и та брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас четыре года назад, теперь уважались и нравились.
Всех более торжествовала Варвара Петровна.
Не могу сказать, очень ли тужила она о разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны.
Тут помогла, конечно, и фамильная гордость.
Странно одно: Варвара Петровна в высшей степени вдруг уверовала, что Nicolas действительно «выбрал» у графа К., но, и что страннее всего, уверовала по слухам, пришедшим к ней, как и ко всем, по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая Всеволодовича.
Раза два-три, однако, не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что он с нею не так откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал молчать.
Молчание принимаемо было за знак согласия.
И что же: при всем этом она никогда не забывала о хромоножке.
Мысль о ней лежала на ее сердце камнем, кошмаром, мучила ее странными привидениями и гаданиями, и всё это совместно и одновременно с мечтами о дочерях графа К.
Но об этом еще речь впереди.
Разумеется, в обществе к Варваре Петровне стали вновь относиться с чрезвычайным и предупредительным почтением, но она мало им пользовалась и выезжала чрезвычайно редко.
Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше.
Разумеется, никто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательными словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сняли тоски с ее сердца и разом разрешили многое из того, что так мучило ее с того несчастного воскресенья.
«Я не понимала эту женщину!» — изрекла она и прямо, с свойственною ей стремительностью, объявила Юлии Михайловне, что приехала ее благодарить.Юлия Михайловна была польщена, но выдержала себя независимо.
Она в ту пору уже очень начала себе чувствовать цену, даже, может быть, немного и слишком.
Она объявила, например, среди разговора, что никогда ничего не слыхивала о деятельности и учености Степана Трофимовича.
— Я, конечно, принимаю и ласкаю молодого Верховенского.
Он безрассуден, но он еще молод; впрочем, с солидными знаниями.
Но всё же это не какой-нибудь отставной бывший критик.
Варвара Петровна тотчас же поспешила заметить, что Степан Трофимович вовсе никогда не был критиком, а, напротив, всю жизнь прожил в ее доме.
Знаменит же обстоятельствами первоначальной своей карьеры, «слишком известными всему свету», а в самое последнее время — своими трудами по испанской истории; хочет тоже писать о положении теперешних немецких университетов и, кажется, еще что-то о дрезденской Мадонне.
Одним словом, Варвара Петровна не захотела уступить Юлии Михайловне Степана Трофимовича.
— О дрезденской Мадонне?
Это о Сикстинской?
Ch?re Варвара Петровна, я просидела два часа пред этою картиной и ушла разочарованная.
Я ничего не поняла и была в большом удивлении.
Кармазинов тоже говорит, что трудно понять.
Теперь все ничего не находят, и русские и англичане.
Всю эту славу старики прокричали.
— Новая мода, значит?
— А я так думаю, что не надо пренебрегать и нашею молодежью.
Кричат, что они коммунисты, а по-моему, надо щадить их и дорожить ими.