Я читаю теперь всё — все газеты, коммуны, естественные науки, — всё получаю, потому что надо же наконец знать, где живешь и с кем имеешь дело.
Нельзя же всю жизнь прожить на верхах своей фантазии.
Я сделала вывод и приняла за правило ласкать молодежь и тем самым удерживать ее на краю.
Поверьте, Варвара Петровна, что только мы, общество, благотворным влиянием и именно лаской можем удержать их у бездны, в которую толкает их нетерпимость всех этих старикашек.
Впрочем, я рада, что узнала от вас о Степане Трофимовиче.
Вы подаете мне мысль: он может быть полезен на нашем литературном чтении. Я, знаете, устраиваю целый день увеселений, по подписке, в пользу бедных гувернанток из нашей губернии.
Они рассеяны по России; их насчитывают до шести из одного нашего уезда; кроме того, две телеграфистки, две учатся в академии, остальные желали бы, но не имеют средств.
Жребий русской женщины ужасен, Варвара Петровна!
Из этого делают теперь университетский вопрос, и даже было заседание государственного совета.
В нашей странной России можно делать всё, что угодно. А потому опять-таки лишь одною лаской и непосредственным теплым участием всего общества мы могли бы направить это великое общее дело на истинный путь.
О боже, много ли у нас светлых личностей!
Конечно, есть, но они рассеяны.
Сомкнемтесь же и будем сильнее.
Одним словом, у меня будет сначала литературное утро, потом легкий завтрак, потом перерыв и в тот же день вечером бал.
Мы хотели начать вечер живыми картинами, но, кажется, много издержек, и потому для публики будут одна или две кадрили в масках и характерных костюмах, изображающих известные литературные направления.
Эту шутливую мысль предложил Кармазинов; он много мне помогает.
Знаете, он прочтет у нас свою последнюю вещь, еще никому не известную.
Он бросает перо и более писать не будет; эта последняя статья есть его прощание с публикой.
Прелестная вещица под названием:
«Merci».
Название французское, но он находит это шутливее и даже тоньше.
Я тоже, даже я и присоветовала.
Я думаю, Степан Трофимович мог бы тоже прочесть, если покороче и… не так чтоб очень ученое.
Кажется, Петр Степанович и еще кто-то что-то такое прочтут.
Петр Степанович к вам забежит и сообщит программу; или, лучше, позвольте мне самой завезти к вам.
— А вы позвольте и мне подписаться на вашем листе.
Я передам Степану Трофимовичу и сама буду просить его.
Варвара Петровна воротилась домой окончательно привороженная; она стояла горой за Юлию Михайловну и почему-то уже совсем рассердилась на Степана Трофимовича; а тот, бедный, и не знал ничего, сидя дома.
— Я влюблена в нее, я не понимаю, как я могла так ошибаться в этой женщине, — говорила она Николаю Всеволодовичу и забежавшему к вечеру Петру Степановичу.
— А все-таки вам надо помириться со стариком, — доложил Петр Степанович, — он в отчаянии.
Вы его совсем сослали на кухню.
Вчера он встретил вашу коляску, поклонился, а вы отвернулись.
Знаете, мы его выдвинем; у меня на него кой-какие расчеты, и он еще может быть полезен.
— О, он будет читать.
— Я не про одно это.
А я и сам хотел к нему сегодня забежать.
Так сообщить ему?
— Если хотите.
Не знаю, впрочем, как вы это устроите, — проговорила она в нерешимости.
— Я была намерена сама объясниться с ним и хотела назначить день и место.
— Она сильно нахмурилась.
— Ну, уж назначать день не стоит.
Я просто передам.
— Пожалуй, передайте.
Впрочем, прибавьте, что я непременно назначу ему день.
Непременно прибавьте.
Петр Степанович побежал, ухмыляясь.
Вообще, сколько припомню, он в это время был как-то особенно зол и даже позволял себе чрезвычайно нетерпеливые выходки чуть не со всеми.
Странно, что ему как-то все прощали.
Вообще установилось мнение, что смотреть на него надо как-то особенно.