Замечу, что он с чрезвычайною злобой отнесся к поединку Николая Всеволодовича.
Его это застало врасплох; он даже позеленел, когда ему рассказали.
Тут, может быть, страдало его самолюбие: он узнал на другой лишь день, когда всем было известно.
— А ведь вы не имели права драться, — шепнул он Ставрогину на пятый уже день, случайно встретясь с ним в клубе.
Замечательно, что в эти пять дней они нигде не встречались, хотя к Варваре Петровне Петр Степанович забегал почти ежедневно.
Николай Всеволодович молча поглядел на него с рассеянным видом, как бы не понимая, в чем дело, и прошел не останавливаясь.
Он проходил чрез большую залу клуба в буфет.
— Вы и к Шатову заходили… вы Марью Тимофеевну хотите опубликовать, — бежал он за ним и как-то в рассеянности ухватился за его плечо.
Николай Всеволодович вдруг стряс с себя его руку и быстро к нему оборотился, грозно нахмурившись.
Петр Степанович поглядел на него, улыбаясь странною, длинною улыбкой.
Всё продолжалось одно мгновение.
Николай Всеволодович прошел далее.
II
К старику он забежал тотчас же от Варвары Петровны, и если так поспешил, то единственно из злобы, чтоб отмстить за одну прежнюю обиду, о которой я доселе не имел понятия.
Дело в том, что в последнее их свидание, именно на прошлой неделе в четверг, Степан Трофимович, сам, впрочем, начавший спор, кончил тем, что выгнал Петра Степановича палкой.
Факт этот он от меня тогда утаил; но теперь, только что вбежал Петр Степанович, с своею всегдашнею усмешкой, столь наивно высокомерною, и с неприятно любопытным, шныряющим по углам взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сделал мне тайный знак, чтоб я не оставлял комнату.
Таким образом и обнаружились предо мною их настоящие отношения, ибо на этот раз прослушал весь разговор.
Степан Трофимович сидел, протянувшись на кушетке.
С того четверга он похудел и пожелтел.
Петр Степанович с самым фамильярным видом уселся подле него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и занял на кушетке гораздо более места, чем сколько требовало уважение к отцу.
Степан Трофимович молча и с достоинством посторонился.
На столе лежала раскрытая книга.
Это был роман
«Что делать?».
Увы, я должен признаться в одном странном малодушии нашего друга: мечта о том, что ему следует выйти из уединения и задать последнюю битву, всё более и более одерживала верх в его соблазненном воображении.
Я догадался, что он достал и изучаетроман единственно с тою целью, чтобы в случае несомненного столкновения с «визжавшими» знать заранее их приемы и аргументы по самому их «катехизису» и, таким образом приготовившись, торжественно их всех опровергнуть в ее глазах.О, как мучила его эта книга!
Он бросал иногда ее в отчаянии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступлении.
— Я согласен, что основная идея автора верна, — говорил он мне в лихорадке, — но ведь тем ужаснее!
Та же наша идея, именно наша; мы, мы первые насадили ее, возрастили, приготовили, — да и что бы они могли сказать сами нового, после нас!
Но, боже, как всё это выражено, искажено, исковеркано! — восклицал он, стуча пальцами по книге.
— К таким ли выводам мы устремлялись?
Кто может узнать тут первоначальную мысль?
— Просвещаешься? — ухмыльнулся Петр Степанович, взяв книгу со стола и прочтя заглавие.
— Давно пора.
Я тебе и получше принесу, если хочешь.
Степан Трофимович снова и с достоинством промолчал.
Я сидел в углу на диване.
Петр Степанович быстро объяснил причину своего прибытия.
Разумеется, Степан Трофимович был поражен не в меру и слушал в испуге, смешанном с чрезвычайным негодованием.
— И эта Юлия Михайловна рассчитывает, что я приду к ней читать!
— То есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются.
Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне.
Но, уж само собою, ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, — ухмыльнулся он, — у вас у всех, у старичья, адская амбиция.
Но послушай, однако, надо, чтобы не так скучно.
У тебя там что, испанская история, что ли?
Ты мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.
Торопливая и слишком обнаженная грубость этих колкостей была явно преднамеренная.
Делался вид, что со Степаном Трофимовичем как будто и нельзя говорить другим, более тонким языком и понятиями.
Степан Трофимович твердо продолжал не замечать оскорблений. Но сообщаемые события производили на него всё более и более потрясающее впечатление.
— И она сама, самавелела передать это мне через… вас? — спросил он бледнея.