Конечно, всякий отец склонен в этом случае к ослеплению…
— Молчи, молчи! — весь затрясся Степан Трофимович.
— Видишь ли, ты кричишь и бранишься, как и в прошлый четверг, ты свою палку хотел поднять, а ведь я документ-то тогда отыскал.
Из любопытства весь вечер в чемодане прошарил.
Правда, ничего нет точного, можешь утешиться.
Это только записка моей матери к тому полячку.
Но, судя по ее характеру…
— Еще слово, и я надаю тебе пощечин.
— Вот люди! — обратился вдруг ко мне Петр Степанович.
— Видите, это здесь у нас уже с прошлого четверга.
Я рад, что нынче по крайней мере вы здесь и рассудите.
Сначала факт: он упрекает, что я говорю так о матери, но не он ли меня натолкнул на то же самое?
В Петербурге, когда я был еще гимназистом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал, как баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то?
Вот те же скоромные анекдоты про мою мать!
От него я от первого и услыхал.
— О, я тогда это в высшем смысле!
О, ты не понял меня.
Ничего, ничего ты не понял.
— Но все-таки у тебя подлее, чем у меня, ведь подлее, признайся.
Ведь видишь ли, если хочешь, мне всё равно.
Я с твоей точки.
С моей точки зрения, не беспокойся: я мать не виню; ты так ты, поляк так поляк, мне всё равно.
Я не виноват, что у вас в Берлине вышло так глупо.
Да и могло ли у вас выйти что-нибудь умней.
Ну не смешные ли вы люди после всего!
И не всё ли тебе равно, твой ли я сын или нет?
Послушайте, — обратился он ко мне опять, — он рубля на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет меня не знал совсем, потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и ломается предо мной, как актер.
Да ведь я же не Варвара Петровна, помилуй!
Он встал и взял шляпу.
— Проклинаю тебя отсель моим именем! — протянул над ним руку Степан Трофимович, весь бледный как смерть.
— Эк ведь в какую глупость человек въедет! — даже удивился Петр Степанович.
— Ну прощай, старина, никогда не приду к тебе больше.
Статью доставь раньше, не забудь, и постарайся, если можешь, без вздоров: факты, факты и факты, а главное, короче.
Прощай.
III
Впрочем, тут влияли и посторонние поводы.
У Петра Степановича действительно были некоторые замыслы на родителя.
По-моему, он рассчитывал довести старика до отчаяния и тем натолкнуть его на какой-нибудь явный скандал, в известном роде.
Это нужно было ему для целей дальнейших, посторонних, о которых еще речь впереди.
Подобных разных расчетов и предначертаний в ту пору накопилось у него чрезвычайное множество, — конечно, почти всё фантастических.
Был у него в виду и другой мученик, кроме Степана Трофимовича.
Вообще мучеников было у него немало, как и оказалось впоследствии; но на этого он особенно рассчитывал, и это был сам господин фон Лембке.
Андрей Антонович фон Лембке принадлежал к тому фаворизованному (природой) племени, которого в России числится по календарю несколько сот тысяч и которое, может, и само не знает, что составляет в ней всею своею массой один строго организованный союз.
И, уж разумеется, союз не предумышленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе, без слов и без договору, как нечто нравственно обязательное, и состоящий во взаимной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и при каких бы то ни было обстоятельствах.
Андрей Антонович имел честь воспитываться в одном из тех высших русских учебных заведений, которые наполняются юношеством из более одаренных связями или богатством семейств.
Воспитанники этого заведения почти тотчас же по окончании курса назначались к занятию довольно значительных должностей по одному отделу государственной службы.
Андрей Антонович имел одного дядю инженер-подполковника, а другого булочника; но в высшую школу протерся и встретил в ней довольно подобных соплеменников.
Был он товарищ веселый; учился довольно тупо, но его все полюбили.
И когда, уже в высших классах, многие из юношей, преимущественно русских, научились толковать о весьма высоких современных вопросах, и с таким видом, что вот только дождаться выпуска, и они порешат все дела, — Андрей Антонович всё еще продолжал заниматься самыми невинными школьничествами.
Он всех смешил, правда выходками весьма нехитрыми, разве лишь циническими, но поставил это себе целью.