То как-нибудь удивительно высморкается, когда преподаватель на лекции обратится к нему с вопросом, — чем рассмешит и товарищей и преподавателя; то в дортуаре изобразит из себя какую-нибудь циническую живую картину, при всеобщих рукоплесканиях; то сыграет, единственно на своем носу (и довольно искусно), увертюру из «Фра-Диаволо».
Отличался тоже умышленным неряшеством, находя это почему-то остроумным.
В самый последний год он стал пописывать русские стишки.
Свой собственный племенной язык знал он весьма неграмматически, как и многие в России этого племени.
Эта наклонность к стишкам свела его с одним мрачным и как бы забитым чем-то товарищем, сыном какого-то бедного генерала, из русских, и который считался в заведении великим будущим литератором.
Тот отнесся к нему покровительственно.
Но случилось так, что по выходе из заведения, уже года три спустя, этот мрачный товарищ, бросивший свое служебное поприще для русской литературы и вследствие того уже щеголявший в разорванных сапогах и стучавший зубами от холода, в летнем пальто в глубокую осень, встретил вдруг случайно у Аничкова моста своего бывшего prot?g?
«Лембку», как все, впрочем, называли того в училище.
И что же?
Он даже не узнал его с первого взгляда и остановился в удивлении.
Пред ним стоял безукоризненно одетый молодой человек, с удивительно отделанными бакенбардами рыжеватого отлива, с пенсне, в лакированных сапогах, в самых свежих перчатках, в широком шармеровском пальто и с портфелем под мышкой.
Лембке обласкал товарища, сказал ему адрес и позвал к себе когда-нибудь вечерком.
Оказалось тоже, что он уже не
«Лембка», а фон Лембке.
Товарищ к нему, однако, отправился, может быть, единственно из злобы.
На лестнице, довольно некрасивой и совсем уже не парадной, но устланной красным сукном, его встретил и опросил швейцар.
Звонко прозвенел наверх колокол.
Но вместо богатств, которые посетитель ожидал встретить, он нашел своего «Лембку» в боковой очень маленькой комнатке, имевшей темный и ветхий вид, разгороженной надвое большою темно-зеленою занавесью, меблированной хоть и мягкою, но очень ветхою темно-зеленою мебелью, с темно-зелеными сторами на узких и высоких окнах.
Фон Лембке помещался у какого-то очень дальнего родственника, протежировавшего его генерала.
Он встретил гостя приветливо, был серьезен и изящно вежлив.
Поговорили и о литературе, но в приличных пределах.
Лакей в белом галстуке принес жидковатого чаю, с маленьким, кругленьким сухим печеньем.
Товарищ из злобы попросил зельтерской воды.
Ему подали, но с некоторыми задержками, причем Лембке как бы сконфузился, призывая лишний раз лакея и ему приказывая.
Впрочем, сам предложил, не хочет ли гость чего закусить, и видимо был доволен, когда тот отказался и наконец ушел.
Просто-запросто Лембке начинал свою карьеру, а у единоплеменного, но важного генерала приживал.
Он в то время вздыхал по пятой дочке генерала, и ему, кажется, отвечали взаимностью.
Но Амалию все-таки выдали, когда пришло время, за одного старого заводчика-немца, старого товарища старому генералу.
Андрей Антонович не очень плакал, а склеил из бумаги театр.
Поднимался занавес, выходили актеры, делали жесты руками; в ложах сидела публика, оркестр по машинке водил смычками по скрипкам, капельмейстер махал палочкой, а в партере кавалеры и офицеры хлопали в ладоши.
Всё было сделано из бумаги, всё выдумано и сработано самим фон Лембке; он просидел над театром полгода.
Генерал устроил нарочно интимный вечерок, театр вынесли напоказ, все пять генеральских дочек с новобрачною Амалией, ее заводчик и многие барышни и барыни со своими немцами внимательно рассматривали и хвалили театр; затем танцевали.
Лембке был очень доволен и скоро утешился.
Прошли годы, и карьера его устроилась.
Он всё служил по видным местам, и всё под начальством единоплеменников, и дослужился наконец до весьма значительного, сравнительно с его летами, чина.
Давно уже он желал жениться и давно уже осторожно высматривал.
Втихомолку от начальства послал было повесть в редакцию одного журнала, но ее не напечатали.
Зато склеил целый поезд железной дороги, и опять вышла преудачная вещица: публика выходила из вокзала, с чемоданами и саками, с детьми и собачками, и входила в вагоны.
Кондукторы и служителя расхаживали, звенел колокольчик, давался сигнал, и поезд трогался в путь.
Над этою хитрою штукой он просидел целый год.
Но все-таки надо было жениться.
Круг знакомств его был довольно обширен, всё больше в немецком мире; но он вращался и в русских сферах, разумеется по начальству.
Наконец, когда уже стукнуло ему тридцать восемь лет, он получил и наследство.
Умер его дядя, булочник, и оставил ему тринадцать тысяч по завещанию.
Дело стало за местом.
Господин фон Лембке, несмотря на довольно высокий пошиб своей служебной сферы, был человек очень скромный.
Он очень бы удовольствовался каким-нибудь самостоятельным казенным местечком, с зависящим от его распоряжений приемом казенных дров, или чем-нибудь сладеньким в этом роде, и так бы на всю жизнь.
Но тут, вместо какой-нибудь ожидаемой Минны или Эрнестины, подвернулась вдруг Юлия Михайловна.
Карьера его разом поднялась степенью виднее.
Скромный и аккуратный фон Лембке почувствовал, что и он может быть самолюбивым.