— Но это у нас рано, слишком рано, — произнес он почти просительно, указывая на прокламации.
— Нет, не рано; вот вы же боитесь, стало быть, не рано.
— Но, однако же, тут, например, приглашение к разрушению церквей.
— Отчего же и нет?
Ведь вы же умный человек и, конечно, сами не веруете, а слишком хорошо понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ абрютировать.
Правда честнее лжи.
— Согласен, согласен, я с вами совершенно согласен, но это у нас рано, рано… — морщился фон Лембке.
— Так какой же вы после этого чиновник правительства, если сами согласны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург, а всю разницу ставите только в сроке?
Так грубо пойманный, Лембке был сильно пикирован.
— Это не то, не то, — увлекался он, всё более и более раздражаясь в своем самолюбии, — вы, как молодой человек и, главное, незнакомый с нашими целями, заблуждаетесь.
Видите, милейший Петр Степанович, вы называете нас чиновниками от правительства? Так.
Самостоятельными чиновниками? Так.
Но позвольте, как мы действуем?
На нас ответственность, а в результате мы так же служим общему делу, как и вы.
Мы только сдерживаем то, что вы расшатываете, и то, что без нас расползлось бы в разные стороны.
Мы вам не враги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогрессируйте, даже расшатывайте, то есть всё старое, подлежащее переделке; но мы вас, когда надо, и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасем от самих себя, потому что без нас вы бы только расколыхали Россию, лишив ее приличного вида, а наша задача в том и состоит, чтобы заботиться о приличном виде.
Проникнитесь, что мы и вы взаимно друг другу необходимы.
В Англии виги и тории тоже взаимно друг другу необходимы.
Что же: мы тории, а вы виги, я именно так понимаю.
Андрей Антонович вошел даже в пафос.
Он любил поговорить умно и либерально еще с самого Петербурга, а тут, главное, никто не подслушивал.
Петр Степанович молчал и держал себя как-то не по-обычному серьезно.
Это еще более подзадорило оратора.
— Знаете ли, что я, «хозяин губернии», — продолжал он, расхаживая по кабинету, — знаете ли, что я по множеству обязанностей не могу исполнить ни одной, а с другой стороны, могу так же верно сказать, что мне здесь нечего делать.
Вся тайна в том, что тут всё зависит от взглядов правительства.
Пусть правительство основывает там хоть республику, ну там из политики или для усмирения страстей, а с другой стороны, параллельно, пусть усилит губернаторскую власть, и мы, губернаторы, поглотим республику; да что республику: всё, что хотите, поглотим; я по крайней мере чувствую, что готов… Одним словом, пусть правительство провозгласит мне по телеграфу activit? d?vorante, и я даю activit? d?vorante.
Я здесь прямо в глаза сказал:
«Милостивые государи, для уравновешения и процветания всех губернских учреждений необходимо одно: усиление губернаторской власти».
Видите, надо, чтобы все эти учреждения — земские ли, судебные ли — жили, так сказать, двойственною жизнью, то есть надобно, чтоб они были (я согласен, что это необходимо), ну, а с другой стороны, надо, чтоб их и не было.
Всё судя по взгляду правительства.
Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажутся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся налицо.
Пройдет необходимость, и их никто у меня не отыщет.
Вот как я понимаю activit? d?vorante, а ее не будет без усиления губернаторской власти.
Мы с вами глаз на глаз говорим.
Я, знаете, уже заявил в Петербурге о необходимости особого часового у дверей губернаторского дома.
Жду ответа.
— Вам надо двух, — проговорил Петр Степанович.
— Для чего двух? — остановился пред ним фон Лембке.
— Пожалуй, одного-то мало, чтобы вас уважали.
Вам надо непременно двух.
Андрей Антонович скривил лицо.
— Вы… вы бог знает что позволяете себе, Петр Степанович.
Пользуясь моей добротой, вы говорите колкости и разыгрываете какого-то bourru bienfaisant …
— Ну это как хотите, — пробормотал Петр Степанович, — а все-таки вы нам прокладываете дорогу и приготовляете наш успех.
— То есть кому же нам и какой успех? — в удивлении уставился на него фон Лембке, но ответа не получил.
Юлия Михайловна, выслушав отчет о разговоре, была очень недовольна.
— Но не могу же я, — защищался фон Лембке, — третировать начальнически твоего фаворита, да еще когда глаз на глаз… Я мог проговориться… от доброго сердца.
— От слишком уж доброго.
Я не знала, что у тебя коллекция прокламаций, сделай одолжение, покажи.
— Но… но он их выпросил к себе на один день.