— И вы опять дали! — рассердилась Юлия Михайловна.
— Что за бестактность!
— Я сейчас пошлю к нему взять.
— Он не отдаст.
— Я потребую! — вскипел фон Лембке и вскочил даже с места.
Кто он, чтобы так его опасаться, и кто я, чтобы не сметь ничего сделать?
— Садитесь и успокойтесь, — остановила Юлия Михайловна, — я отвечу на ваш первый вопрос: он отлично мне зарекомендован, он со способностями и говорит иногда чрезвычайно умные вещи.
Кармазинов уверял меня, что он имеет связи почти везде и чрезвычайное влияние на столичную молодежь.
А если я через него привлеку их всех и сгруппирую около себя, то я отвлеку их от погибели, указав новую дорогу их честолюбию.
Он предан мне всем сердцем и во всем меня слушается.
— Но ведь пока их ласкать, они могут… черт знает что сделать.
Конечно, это идея… — смутно защищался фон Лембке, — но… но вот, я слышу, в — ском уезде появились какие-то прокламации.
— Но ведь этот слух был еще летом, — прокламации, фальшивые ассигнации, мало ли что, однако до сих пор не доставили ни одной.
Кто вам сказал?
— Я от фон Блюма слышал.
— Ах, избавьте меня от вашего Блюма и никогда не смейте о нем упоминать!
Юлия Михайловна вскипела и даже с минуту не могла говорить.
Фон Блюм был чиновником при губернаторской канцелярии, которого она особенно ненавидела.
Об этом ниже.
— Пожалуйста, не беспокойся о Верховенском, — заключила она разговор, — если б он участвовал в каких-нибудь шалостях, то не стал бы так говорить, как он с тобою и со всеми здесь говорит.
Фразеры не опасны, и даже, я так скажу, случись что-нибудь, я же первая чрез него и узнаю.
Он фанатически, фанатически предан мне.
Замечу, предупреждая события, что если бы не самомнение и честолюбие Юлии Михайловны, то, пожалуй, и не было бы всего того, что успели натворить у нас эти дурные людишки.
Тут она во многом ответственна!
Глава пятая Пред праздником I
День праздника, задуманного Юлией Михайловной по подписке в пользу гувернанток нашей губернии, уже несколько раз назначали вперед и откладывали.
Около нее вертелись бессменно Петр Степанович, состоявший на побегушках маленький чиновник Лямшин, в оно время посещавший Степана Трофимовича и вдруг попавший в милость в губернаторском доме за игру на фортепиано; отчасти Липутин, которого Юлия Михайловна прочила в редакторы будущей независимой губернской газеты; несколько дам и девиц и, наконец, даже Кармазинов, который хоть и не вертелся, но вслух и с довольным видом объявил, что приятно изумит всех, когда начнется кадриль литературы.
Подписчиков и жертвователей объявилось чрезвычайное множество, всё избранное городское общество; но допускались и самые неизбранные, если только являлись с деньгами.
Юлия Михайловна заметила, что иногда даже должно допустить смешение сословий, «иначе кто ж их просветит?».
Образовался негласный домашний комитет, на котором порешено было, что праздник будет демократический.
Чрезмерная подписка манила на расходы; хотели сделать что-то чудесное — вот почему и откладывалось.
Всё еще не решались, где устроить вечерний бал: в огромном ли доме предводительши, который та уступала для этого дня, или у Варвары Петровны в Скворешниках?
В Скворешники было бы далеконько, но многие из комитета настаивали, что там будет «вольнее».
Самой Варваре Петровне слишком хотелось бы, чтобы назначили у нее.
Трудно решить, почему эта гордая женщина почти заискивала у Юлии Михайловны.
Ей, вероятно, нравилось, что та, в свою очередь, почти принижается пред Николаем Всеволодовичем и любезничает с ним, как ни с кем.
Повторю еще раз: Петр Степанович всё время и постоянно, шепотом, продолжал укоренять в губернаторском доме одну пущенную еще прежде идею, что Николай Всеволодович человек, имеющий самые таинственные связи в самом таинственном мире, и что наверно здесь с каким-нибудь поручением.
Странное было тогда настроение умов.
Особенно в дамском обществе обозначилось какое-то легкомыслие, и нельзя сказать, чтобы мало-помалу.
Как бы по ветру было пущено несколько чрезвычайно развязных понятий.
Наступило что-то развеселое, легкое, не скажу чтобы всегда приятное.
В моде был некоторый беспорядок умов.
Потом, когда всё кончилось, обвиняли Юлию Михайловну, ее круг и влияние; но вряд ли всё произошло от одной только Юлии Михайловны.
Напротив, очень многие сначала взапуски хвалили новую губернаторшу за то, что умеет соединить общество и что стало вдруг веселее.
Произошло даже несколько скандальных случаев, в которых вовсе уж была не виновата Юлия Михайловна; но все тогда только хохотали и тешились, а останавливать было некому.
Устояла, правда, в стороне довольно значительная кучка лиц, с своим особенным взглядом на течение тогдашних дел; но и эти еще тогда не ворчали; даже улыбались.
Я помню, образовался тогда как-то сам собою довольно обширный кружок, центр которого, пожалуй, и вправду что находился в гостиной Юлии Михайловны.
В этом интимном кружке, толпившемся около нее, конечно между молодежью, позволялось и даже вошло в правило делать разные шалости — действительно иногда довольно развязные.
В кружке было несколько даже очень милых дам.
Молодежь устраивала пикники, вечеринки, иногда разъезжали по городу целою кавалькадой, в экипажах и верхами.