Но, от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною, «над коей вспыхнул сей язык», а в языке-то этом и заключалась беда; все-таки ведь он не шиньон, который может накрыть каждую женскую голову.
Но в этой истине всего труднее уверить женщину; напротив, кто захочет поддакивать, тот и успеет, а поддакивали ей взапуски.
Бедняжка разом очутилась игралищем самых различных влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною.
Многие мастера погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в краткий срок ее губернаторства.
И что за каша выходила тут под видом самостоятельности!
Ей нравились и крупное землевладение, и аристократический элемент, и усиление губернаторской власти, и демократический элемент, и новые учреждения, и порядок, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее молодежи.
Она мечтала дать счастьеи примирить непримиримое, вернее же соединить всех и всё в обожании собственной ее особы.
Были у ней и любимцы; Петр Степанович, действуя, между прочим, грубейшею лестью, ей очень нравился.
Но он нравился ей и по другой причине, самой диковинной и самой характерно рисующей бедную даму: она всё надеялась, что он укажет ей целый государственный заговор!
Как ни трудно это представить, а это было так.
Ей почему-то казалось, что в губернии непременно укрывается государственный заговор.
Петр Степанович своим молчанием в одних случаях и намеками в других способствовал укоренению ее странной идеи.
Она же воображала его в связях со всем, что есть в России революционного, но в то же время ей преданным до обожания.
Открытие заговора, благодарность из Петербурга, карьера впереди, воздействие «лаской» на молодежь для удержания ее на краю — всё это вполне уживалось в фантастической ее голове.
Ведь спасла же она, покорила же она Петра Степановича (в этом она была почему-то неотразимо уверена), спасет и других.
Никто, никто из них не погибнет, она спасет их всех; она их рассортирует; она так о них доложит; она поступит в видах высшей справедливости, и даже, может быть, история и весь русский либерализм благословят ее имя; а заговор все-таки будет открыт.
Все выгоды разом.
Но все-таки требовалось, чтобы хоть к празднику Андрей Антонович стал посветлее.
Надо было непременно его развеселить и успокоить.
С этою целию она командировала к нему Петра Степановича, в надежде повлиять на его уныние каким-нибудь ему известным успокоительным способом. Может быть, даже какими-нибудь сообщениями, так сказать, прямо из первых уст.
На его ловкость она вполне надеялась.
Петр Степанович уже давно не был в кабинете господина фон Лембке.
Он разлетелся к нему именно в ту самую минуту, когда пациент находился в особенно тугом настроении.
II
Произошла одна комбинация, которую господин фон Лембке никак не мог разрешить.
В уезде (в том самом, в котором пировал недавно Петр Степанович) один подпоручик подвергся словесному выговору своего ближайшего командира. Случилось это пред всею ротой.
Подпоручик был еще молодой человек, недавно из Петербурга, всегда молчаливый и угрюмый, важный с виду, хотя в то же время маленький, толстый и краснощекий.
Он не вынес выговора и вдруг бросился на командира с каким-то неожиданным взвизгом, удивившим всю роту, как-то дико наклонив голову; ударил и изо всей силы укусил его в плечо; насилу могли оттащить.
Сомнения не было, что сошел с ума, по крайней мере обнаружилось, что в последнее время он замечен был в самых невозможных странностях.
Выбросил, например, из квартиры своей два хозяйские образа и один из них изрубил топором; в своей же комнате разложил на подставках, в виде трех налоев, сочинения Фохта, Молешотта и Бюхнера и пред каждым налоем зажигал восковые церковные свечки.
По количеству найденных у него книг можно было заключить, что человек он начитанный.
Если б у него было пятьдесят тысяч франков, то он уплыл бы, может быть, на Маркизские острова, как тот «кадет», о котором упоминает с таким веселым юмором господин Герцен в одном из своих сочинений.
Когда его взяли, то в карманах его и в квартире нашли целую пачку самых отчаянных прокламаций.
Прокламации сами по себе тоже дело пустое и, по-моему, вовсе не хлопотливое.
Мало ли мы их видали.
Притом же это были и не новые прокламации: такие же точно, как говорили потом, были недавно рассыпаны в X — ской губернии, а Липутин, ездивший месяца полтора назад в уезд и в соседнюю губернию, уверял, что уже тогда видел там такие же точно листки.
Но поразило Андрея Антоновича, главное, то, что управляющий на Шпигулинской фабрике доставил как раз в то же время в полицию две или три пачки совершенно таких же точно листочков, как и у подпоручика, подкинутых ночью на фабрике.
Пачки были еще и не распакованы, и никто из рабочих не успел прочесть ни одной.
Факт был глупенький, но Андрей Антонович усиленно задумался.
Дело представлялось ему в неприятно сложном виде.
В этой фабрике Шпигулиных только что началась тогда та самая «шпигулинская история», о которой так много у нас прокричали и которая с такими вариантами перешла и в столичные газеты.
Недели с три назад заболел там и умер один рабочий азиатскою холерой; потом заболело еще несколько человек.
Все в городе струсили, потому что холера надвигалась из соседней губернии.
Замечу, что у нас были приняты по возможности удовлетворительные санитарные меры для встречи непрошеной гостьи.
Но фабрику Шпигулиных, миллионеров и людей со связями, как-то просмотрели.
И вот вдруг все стали вопить, что в ней-то и таится корень и рассадник болезни, что на самой фабрике и особенно в помещениях рабочих такая закоренелая нечистота, что если б и не было совсем холеры, то она должна была бы там сама зародиться.
Меры, разумеется, были тотчас же приняты, и Андрей Антонович энергически настоял на немедленном их исполнении.
Фабрику очистили недели в три, но Шпигулины неизвестно почему ее закрыли.
Один брат Шпигулин постоянно проживал в Петербурге, а другой, после распоряжения начальства об очистке, уехал в Москву.
Управляющий приступил к расчету работников и, как теперь оказывается, нагло мошенничал.