«“Светлую личность” отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу; печатайте за границей. Ив. Шатов».
Лембке пристально уставился на Петра Степановича.
Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.
— То есть это вот что, — рванулся Петр Степанович, — значит, что он написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь — и потому просит напечатать за границей… Кажется, ясно?
— Да-с, ясно, но кого же он просит? — вот это еще не ясно, — с хитрейшею иронией заметил Лембке.
— Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу… Не знали, что ли?
Ведь что досадно, что вы, может быть, предо мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и всё!
Как же очутились они у вас на столе?
Сумели очутиться!
За что же вы меня истязуете, если так?
Он судорожно утер платком пот со лба.
— Мне, может, и известно нечто… — ловко уклонился Лембке, — но кто же этот Кириллов?
— Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, — совсем, в этом гарантирую.
Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась.
Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
— Там, откуда управляют здешним движением?
— Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком.
Ведь, на них глядя, только скука возьмет.
И каким это здешним движением?
Прокламациями, что ли?
Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента!
Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет?
Да и много ли?
Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали?
Семь человек.
Говорю вам, скука возьмет.
Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим:
«Соловья баснями не накормишь».
— Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и… и… что писана она действительно господином Шатовым?
— Так достаньте сейчас руку Шатова да и сверьте.
У вас в канцелярии непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись.
А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал.
— Вы, стало быть, сами…
— Ну да, конечно, стало быть, сам.
Мало ли что мне там показывали.
А что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда еще тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в рекомендацию, ну, черт… а Шатов и распространяет в молодежи.
Самого, дескать, Герцена обо мне мнение.
— Те-те-те, — догадался наконец совсем Лембке, — то-то я думаю: прокламация — это понятно, а стихи зачем?
— Да как уж вам не понять.
И черт знает для чего я вам разболтал!
Слушайте, мне Шатова отдайте, а там черт дери их всех остальных, даже с Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится.
Они меня не любят, потому что я воротился… но обещайте мне Шатова, и я вам их всех на одной тарелке подам.
Пригожусь, Андрей Антонович!
Я эту всю жалкую кучку полагаю человек в девять — в десять.
Я сам за ними слежу, от себя-с.
Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик.
Остальных я еще только разглядываю…впрочем, не совсем близорук.
Это как в X — й губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и всё, и уж поверьте, что всё; даже удивились, что тут и всё.
Но надо шесть дней.
Я уже смекнул на счетах; шесть дней, и не раньше.