Если хотите какого-нибудь результата — не шевелите их еще шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше — гнездо разлетится.
Но дайте Шатова.
Я за Шатова… А всего бы лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу… Да он, наверно, сам вам в ноги бросится и заплачет!
Это человек нервный, несчастный; у него жена гуляет со Ставрогиным.
Приголубьте его, и он всё сам откроет, но надо шесть дней… А главное, главное — ни полсловечка Юлии Михайловне.
Секрет.
Можете секрет?
— Как? — вытаращил глаза Лембке, — да разве вы Юлии Михайловне ничего не… открывали?
— Ей?
Да сохрани меня и помилуй!
Э-эх, Андрей Антонович!
Видите-с: я слишком ценю ее дружбу и высоко уважаю… ну и там всё это… но я не промахнусь.
Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете, опасно.
Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я выдал ей, как вам теперь, имена или там что-нибудь, э-эх, батюшка!
Ведь я почему обращаюсь теперь к вам?
Потому что вы все-таки мужчина, человек серьезный, с старинною твердою служебною опытностью.
Вы видали виды.
Вам каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербургских примеров.
А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила… Ведь она отсюда хочет Петербург удивить.
Нет-с, горяча слишком, вот что-с.
— Да, в ней есть несколько этой фуги, — не без удовольствия пробормотал Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно.
Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще поддать пару, чтобы польстить и совсем уж покорить «Лембку».
— Именно фуги, — поддакнул он, — пусть она женщина, может быть, гениальная, литературная, но — воробьев она распугает.
Шести часов не выдержит, не то что шести дней.
Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть дней!
Ведь признаете же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете, что я могу знать кое-что.
Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для дела.
— Я слышал… — не решался высказать мысль свою Лембке, — я слышал, что вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили… вроде раскаяния?
— Ну, там что бы ни было.
— Да и я, разумеется, не желаю входить… но мне всё казалось, вы здесь до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об общественных установлениях и, наконец, о правительстве…
— Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти мысли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело.
А то что в том, что укусил в плечо?
Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.
— Я не про то, собственно, соглашался и говорил, что рано.
— Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, хе-хе! осторожный человек! — весело заметил вдруг Петр Степанович.
— Слушайте, отец родной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и говорил.
Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь.
Мне, может, ваш характер надо было распознать.
— Для чего бы вам мой характер?
— Ну почем я знаю, для чего (он опять рассмеялся).
Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до этогоеще не дошло и, наверно, не дойдет, понимаете?
Может быть, и понимаете?
Я хоть и дал, где следует, объяснения, возвратясь из-за границы, и, право, не знаю, почему бы человек известных убеждений не мог действовать в пользу искренних своих убеждений… но мне никто еще тамне заказывал вашего характера, и никаких подобных заказов оттудая еще не брал на себя.
Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо тудамахнуть, то есть туда, где первоначальные объяснения давал; и уж если б я старался из-за финансов али там из-за выгоды, то, уж конечно, вышел бы с моей стороны нерасчет, потому что благодарны-то будут теперь вам, а не мне.
Я единственно за Шатова, — с благородством прибавил Петр Степанович, — за одного Шатова, по прежней дружбе… ну, а там, пожалуй, когда возьмете перо, чтобы тудаотписать, ну похвалите меня, если хотите… противоречить не стану, хе-хе!
Adieu, однако же, засиделся, и не надо бы столько болтать! — прибавил он не без приятности и встал с дивана.
— Напротив, я очень рад, что дело, так сказать, определяется, — встал и фон Лембке, тоже с любезным видом, видимо под влиянием последних слов.
— Я с признательностию принимаю ваши услуги и, будьте уверены, всё, что можно с моей стороны насчет отзыва о вашем усердии…
— Шесть дней, главное, шесть дней сроку, и чтобы в эти дни вы не шевелились, вот что мне надо!
— Пусть.