— Разумеется, я вам рук не связываю, да и не смею.
Не можете же вы не следить; только не пугайте гнезда раньше времени, вот в чем я надеюсь на ваш ум и на опытность.
А довольно у вас, должно быть, своих-то гончих припасено и всяких там ищеек, хе-хе! — весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Петр Степанович.
— Не совсем это так, — приятно уклонился Лембке.
— Это — предрассудок молодости, что слишком много припасено… Но кстати, позвольте одно словцо: ведь если этот Кириллов был секундантом у Ставрогина, то и господин Ставрогин в таком случае…
— Что Ставрогин?
— То есть если они такие друзья?
— Э, нет, нет, нет!
Вот тут маху дали, хоть вы и хитры.
И даже меня удивляете.
Я ведь думал, что вы насчет этого не без сведений… Гм, Ставрогин — это совершенно противоположное, то есть совершенно… Avis au lecteur.
— Неужели! и может ли быть? — с недоверчивостию произнес Лембке.
— Мне Юлия Михайловна сообщила, что, по ее сведениям из Петербурга, он человек с некоторыми, так сказать, наставлениями…
— Я ничего не знаю, ничего не знаю, совсем ничего.
Adieu.
Avis au lecteur! — вдруг и явно уклонился Петр Степанович.
Он полетел к дверям.
— Позвольте, Петр Степанович, позвольте, — крикнул Лембке, — еще одно крошечное дельце, и я вас не задержу.
Он вынул из столового ящика конверт.
— Вот-с один экземплярчик, по той же категории, и я вам тем самым доказываю, что вам в высшей степени доверяю.
Вот-с, и каково ваше мнение?
В конверте лежало письмо, — письмо странное, анонимное, адресованное к Лембке и вчера только им полученное.
Петр Степанович, к крайней досаде своей, прочел следующее:
«Ваше превосходительство! Ибо по чину вы так.
Сим объявляю в покушении на жизнь генеральских особ и отечества; ибо прямо ведет к тому.
Сам разбрасывал непрерывно множество лет.
Тоже и безбожие.
Приготовляется бунт, а прокламаций несколько тысяч, и за каждой побежит сто человек, высуня язык, если заранее не отобрать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп, да и водка.
Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и, боясь обеих сторон, раскаялся, в чем не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы.
Если хотите, чтобы донос для спасения отечества, а также церквей и икон, то я один только могу.
Но с тем, чтобы мне прощение из Третьего отделения по телеграфу немедленно одному из всех, а другие пусть отвечают.
На окошке у швейцара для сигнала в семь часов ставьте каждый вечер свечу.
Увидав, поверю и приду облобызать милосердную длань из столицы, но с тем, чтобы пенсион, ибо чем же я буду жить?
Вы же не раскаетесь, потому что вам выйдет звезда.
Надо потихоньку, а не то свернут голову.
Вашего превосходительства отчаянный человек. Припадает к стопам
раскаявшийся вольнодумец Incognito».
Фон Лембке объяснил, что письмо очутилось вчера в швейцарской, когда там никого не было.
— Так вы как же думаете? — спросил чуть не грубо Петр Степанович.
— Я бы предположил, что это анонимный пашквиль, в насмешку.
— Вероятнее всего, что так и есть.
Вас не надуешь.
— Я главное потому, что так глупо.
— А вы получали здесь еще какие-нибудь пашквили?
— Получал раза два, анонимные.
— Ну, уж разумеется, не подпишут.
Разным слогом?
Разных рук?
— Разным слогом и разных рук.
— И шутовские были, как это?