Позвольте, я что-то читал…
«По пути»… или
«В путь»… или
«На перепутье», что ли, не помню.
Давно читал, лет пять.
Некогда.
Последовало некоторое молчание.
— Я, как приехал, уверил их всех, что вы чрезвычайно умный человек, и теперь, кажется, все здесь от вас без ума.
— Благодарю вас, — спокойно отозвался Петр Степанович.
Принесли завтрак.
Петр Степанович с чрезвычайным аппетитом набросился на котлетку, мигом съел ее, выпил вино и выхлебнул кофе.
«Этот неуч, — в раздумье оглядывал его искоса Кармазинов, доедая последний кусочек и выпивая последний глоточек, — этот неуч, вероятно, понял сейчас всю колкость моей фразы… да и рукопись, конечно, прочитал с жадностию, а только лжет из видов.
Но может быть и то, что не лжет, а совершенно искренно глуп.
Гениального человека я люблю несколько глупым.
Уж не гений ли он какой у них в самом деле, черт его, впрочем, дери».
Он встал с дивана и начал прохаживаться по комнате из угла в угол, для моциону, что исполнял каждый раз после завтрака.
— Скоро отсюда? — спросил Петр Степанович с кресел, закурив папироску.
— Я, собственно, приехал продать имение и завишу теперь от моего управляющего.
— Вы ведь, кажется, приехали потому, что там эпидемии после войны ожидали?
— Н-нет, не совсем потому, — продолжал господин Кармазинов, благодушно скандируя свои фразы и при каждом обороте из угла в другой угол бодро дрыгая правою ножкой, впрочем чуть-чуть.
— Я действительно, — усмехнулся он не без яду, — намереваюсь прожить как можно дольше.
В русском барстве есть нечто чрезвычайно быстро изнашивающееся, во всех отношениях.
Но я хочу износиться как можно позже и теперь перебираюсь за границу совсем; там и климат лучше, и строение каменное, и всё крепче.
На мой век Европы хватит, я думаю.
Как вы думаете?
— Я почем знаю.
— Гм. Если там действительно рухнет Вавилон и падение его будет великое (в чем я совершенно с вами согласен, хотя и думаю, что на мой век его хватит), то у нас в России и рушиться нечему, сравнительно говоря.
Упадут у нас не камни, а всё расплывется в грязь.
Святая Русь менее всего на свете может дать отпору чему-нибудь.
Простой народ еще держится кое-как русским богом; но русский бог, по последним сведениям, весьма неблагонадежен и даже против крестьянской реформы едва устоял, по крайней мере сильно покачнулся.
А тут железные дороги, а тут вы… уж в русского-то бога я совсем не верую.
— А в европейского?
— Я ни в какого не верую.
Меня оклеветали пред русскою молодежью.
Я всегда сочувствовал каждому движению ее.
Мне показывали эти здешние прокламации.
На них смотрят с недоумением, потому что всех пугает форма, но все, однако, уверены в их могуществе, хотя бы и не сознавая того.
Все давно падают, и все давно знают, что не за что ухватиться.
Я уже потому убежден в успехе этой таинственной пропаганды, что Россия есть теперь по преимуществу то место в целом мире, где всё что угодно может произойти без малейшего отпору.
Я понимаю слишком хорошо, почему русские с состоянием все хлынули за границу, и с каждым годом больше и больше.
Тут просто инстинкт.
Если кораблю потонуть, то крысы первые из него выселяются.
Святая Русь — страна деревянная, нищая и… опасная, страна тщеславных нищих в высших слоях своих, а в огромном большинстве живет в избушках на курьих ножках.
Она обрадуется всякому выходу, стоит только растолковать.
Одно правительство еще хочет сопротивляться, но машет дубиной в темноте и бьет по своим.
Тут всё обречено и приговорено.
Россия, как она есть, не имеет будущности.
Я сделался немцем и вменяю это себе в честь.
— Нет, вы вот начали о прокламациях; скажите всё, как вы на них смотрите?
— Их все боятся, стало быть, они могущественны.