Они открыто обличают обман и доказывают, что у нас не за что ухватиться и не на что опереться.
Они говорят громко, когда все молчат.
В них всего победительнее (несмотря на форму) эта неслыханная до сих пор смелость засматривать прямо в лицо истине.
Эта способность смотреть истине прямо в лицо принадлежит одному только русскому поколению.
Нет, в Европе еще не так смелы: там царство каменное, там еще есть на чем опереться.
Сколько я вижу и сколько судить могу, вся суть русской революционной идеи заключается в отрицании чести.
Мне нравится, что это так смело и безбоязненно выражено.
Нет, в Европе еще этого не поймут, а у нас именно на это-то и набросятся.
Русскому человеку честь одно только лишнее бремя. Да и всегда было бременем, во всю его историю.
Открытым «правом на бесчестье» его скорей всего увлечь можно.
Я поколения старого и, признаюсь, еще стою за честь, но ведь только по привычке.
Мне лишь нравятся старые формы, положим по малодушию; нужно же как-нибудь дожить век.
Он вдруг приостановился.
«Однако я говорю-говорю, — подумал он, — а он всё молчит и высматривает.
Он пришел затем, чтоб я задал ему прямой вопрос.
А я и задам».
— Юлия Михайловна просила меня как-нибудь обманом у вас выпытать, какой это сюрприз вы готовите к балу послезавтра? — вдруг спросил Петр Степанович.
— Да, это действительно будет сюрприз, и я действительно изумлю… — приосанился Кармазинов, — но я не скажу вам, в чем секрет.
Петр Степанович не настаивал.
— Здесь есть какой-то Шатов, — осведомился великий писатель, — и, вообразите, я его не видал.
— Очень хорошая личность.
А что?
— Так, он про что-то там говорит.
Ведь это он по щеке ударил Ставрогина?
— Он.
— А о Ставрогине как вы полагаете?
— Не знаю; волокита какой-то.
Кармазинов возненавидел Ставрогина, потому что тот взял привычку не замечать его вовсе.
— Этого волокиту, — сказал он, хихикая, — если у нас осуществится когда-нибудь то, о чем проповедуют в прокламациях, вероятно, вздернут первого на сук.
— Может, и раньше, — вдруг сказал Петр Степанович.
— Так и следует, — уже не смеясь и как-то слишком серьезно поддакнул Кармазинов.
— А вы уж это раз говорили, и, знаете, я ему передал.
— Как, неужто передали? — рассмеялся опять Кармазинов.
— Он сказал, что если его на сук, то вас довольно и высечь, но только не из чести, а больно, как мужика секут.
Петр Степанович взял шляпу и встал с места.
Кармазинов протянул ему на прощание обе руки.
— А что, — пропищал он вдруг медовым голоском и с какою-то особенною интонацией, всё еще придерживая его руки в своих, — что, если назначено осуществиться всему тому… о чем замышляют, то… когда это могло бы произойти?
— Почем я знаю, — несколько грубо ответил Петр Степанович.
Оба пристально смотрели друг другу в глаза.
— Примерно? приблизительно? — еще слаще пропищал Кармазинов.
— Продать имение успеете и убраться тоже успеете, — еще грубее пробормотал Петр Степанович.
Оба еще пристальнее смотрели друг на друга.
Произошла минута молчания.
— К началу будущего мая начнется, а к Покрову все кончится, — вдруг проговорил Петр Степанович.
— Благодарю вас искренно, — проникнутым голосом произнес Кармазинов, сжав ему руки.
«Успеешь, крыса, выселиться из корабля! — думал Петр Степанович, выходя на улицу.
— Ну, коли уж этот “почти государственный ум” так уверенно осведомляется о дне и часе и так почтительно благодарит за полученное сведение, то уж нам-то в себе нельзя после того сомневаться. (Он усмехнулся.) Гм. А он в самом деле у них не глуп и… всего только переселяющаяся крыса; такая не донесет!»
Он побежал в Богоявленскую улицу, в дом Филиппова.
VI
Петр Степанович прошел сперва к Кириллову.