Тот был, по обыкновению, один и в этот раз проделывал среди комнаты гимнастику, то есть, расставив ноги, вертел каким-то особенным образом над собою руками.
На полу лежал мяч.
На столе стоял неприбранный утренний чай, уже холодный.
Петр Степанович постоял с минуту на пороге.
— Вы, однако ж, о здоровье своем сильно заботитесь, — проговорил он громко и весело, входя в комнату, — какой славный, однако же, мяч, фу, как отскакивает; он тоже для гимнастики?
Кириллов надел сюртук.
— Да, тоже для здоровья, — пробормотал он сухо, — садитесь.
— Я на минуту.
А впрочем, сяду.
Здоровье здоровьем, но я пришел напомнить об уговоре.
Приближается «в некотором смысле» наш срок-с, — заключил он с неловким вывертом.
— Какой уговор?
— Как какой уговор? — всполохнулся Петр Степанович, даже испугался.
— Это не уговор и не обязанность, я ничем не вязал себя, с вашей стороны ошибка.
— Послушайте, что же вы это делаете? — вскочил уж совсем Петр Степанович.
— Свою волю.
— Какую?
— Прежнюю.
— То есть как же это понять?
Значит ли, что вы в прежних мыслях?
— Значит.
Только уговору нет и не было, и я ничем не вязал.
Была одна моя воля и теперь одна моя воля.
Кириллов объяснялся резко и брезгливо.
— Я согласен, согласен, пусть воля, лишь бы эта воля не изменилась, — уселся опять с удовлетворенным видом Петр Степанович.
— Вы сердитесь за слова.
Вы что-то очень стали последнее время сердиты; я потому избегал посещать. Впрочем, был совершенно уверен, что не измените.
— Я вас очень не люблю; но совершенно уверены можете быть. Хоть и не признаю измены и неизмены.
— Однако знаете, — всполохнулся опять Петр Степанович, — надо бы опять поговорить толком, чтобы не сбиться.
Дело требует точности, а вы меня ужасно как горошите.
Позволяете поговорить?
— Говорите, — отрезал Кириллов, смотря в угол.
— Вы давно уже положили лишить себя жизни… то есть у вас такая была идея.
Так, что ли, я выразился?
Нет ли какой ошибки?
— У меня и теперь такая же идея.
— Прекрасно.
Заметьте при этом, что вас никто не принуждал к тому.
— Еще бы; как вы говорите глупо.
— Пусть, пусть; я очень глупо выразился.
Без сомнения, было бы очень глупо к тому принуждать; я продолжаю: вы были членом Общества еще при старой организации и открылись тогда же одному из членов Общества.
— Я не открывался, а просто сказал.
— Пусть.
И смешно бы было в этом «открываться», что за исповедь?
Вы просто сказали, и прекрасно.
— Нет, не прекрасно, потому что вы очень мямлите.
Я вам не обязан никаким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать.
Я хочу лишить себя жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, потому… потому что вам нечего тут знать… Чего вы?
Чай хотите пить?
Холодный.