Вы только будете сидеть, ни с кем ровно не говоря, слушать и изредка делать как бы отметки; ну хоть рисуйте что-нибудь.
— Какой вздор, зачем?
— Ну коли вам всё равно; ведь вы всё говорите, что вам всё равно.
— Нет, зачем?
— А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что, может быть, посетит ревизор; и они будут думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то еще больше удивятся.
— Фокусы.
Никакого ревизора у вас нет в Москве.
— Ну пусть нет, черт его и дери, вам-то какое дело и чем это вас затруднит?
Сами же член Общества.
— Скажите им, что я ревизор; я буду сидеть и молчать, а бумагу и карандаш не хочу.
— Да почему?
— Не хочу.
Петр Степанович разозлился, даже позеленел, но опять скрепил себя, встал и взял шляпу.
— Этоту вас? — произнес он вдруг вполголоса.
— У меня.
— Это хорошо.
Я скоро его выведу, не беспокойтесь.
— Я не беспокоюсь.
Он только ночует.
Старуха в больнице, сноха померла; я два дня один.
Я ему показал место в заборе, где доска вынимается; он пролезет, никто не видит.
— Я его скоро возьму.
— Он говорит, что у него много мест ночевать.
— Он врет, его ищут, а здесь пока незаметно.
Разве вы с ним пускаетесь в разговоры?
— Да, всю ночь.
Он вас очень ругает.
Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай.
Очень слушал; даже очень, всю ночь.
— А, черт, да вы его в христианскую веру обратите!
— Он и то христианской веры.
Не беспокойтесь, зарежет.
Кого вы хотите зарезать?
— Нет, он не для того у меня; он для другого… А Шатов про Федьку знает?
— Я с Шатовым ничего не говорю и не вижу.
— Злится, что ли?
— Нет, не злимся, а только отворачиваемся.
Слишком долго вместе в Америке пролежали.
— Я сейчас к нему зайду.
— Как хотите.
— Мы со Ставрогиным к вам тоже, может, зайдем оттуда, этак часов в десять.
— Приходите.
— Мне с ним надо поговорить о важном… Знаете, подарите-ка мне ваш мяч; к чему вам теперь?
Я тоже для гимнастики.
Я вам, пожалуй, заплачу деньги.
— Возьмите так.
Петр Степанович положил мяч в задний карман.
— А я вам не дам ничего против Ставрогина, — пробормотал вслед Кириллов, выпуская гостя.
Тот с удивлением посмотрел на него, но не ответил.
Последние слова Кириллова смутили Петра Степановича чрезвычайно; он еще не успел их осмыслить, но еще на лестнице к Шатову постарался переделать свой недовольный вид в ласковую физиономию.