Шатов был дома и немного болен.
Он лежал на постели, впрочем одетый.
— Вот неудача! — вскричал Петр Степанович с порога.
— Серьезно больны?
Ласковое выражение его лица вдруг исчезло; что-то злобное засверкало в глазах.
— Нисколько, — нервно привскочил Шатов, — я вовсе не болен, немного голова…
Он даже потерялся; внезапное появление такого гостя решительно испугало его.
— Я именно по такому делу, что хворать не следует, — начал Петр Степанович быстро и как бы властно, — позвольте сесть (он сел), а вы садитесь опять на вашу койку, вот так.
Сегодня под видом дня рождения Виргинского соберутся у него из наших; другого, впрочем, оттенка не будет вовсе, приняты меры.
Я приду с Николаем Ставрогиным.
Вас бы я, конечно, не потащил туда, зная ваш теперешний образ мыслей… то есть в том смысле, чтобы вас там не мучить, а не из того, что мы думаем, что вы донесете.
Но вышло так, что вам придется идти.
Вы там встретите тех самых, с которыми окончательно и порешим, каким образом вам оставить Общество и кому сдать, что у вас находится.
Сделаем неприметно; я вас отведу куда-нибудь в угол; народу много, а всем незачем знать.
Признаться, мне пришлось-таки из-за вас язык поточить; но теперь, кажется, и они согласны, с тем, разумеется, чтобы вы сдали типографию и все бумаги.
Тогда ступайте себе на все четыре стороны.
Шатов выслушал нахмуренно и злобно.
Нервный недавний испуг оставил его совсем.
— Я не признаю никакой обязанности давать черт знает кому отчет, — проговорил он наотрез, — никто меня не может отпускать на волю.
— Не совсем.
Вам многое было доверено.
Вы не имели права прямо разрывать.
И, наконец, вы никогда не заявляли о том ясно, так что вводили их в двусмысленное положение.
— Я, как приехал сюда, заявил ясно письмом.
— Нет, не ясно, — спокойно оспаривал Петр Степанович, — я вам прислал, например,
«Светлую личность», чтобы здесь напечатать и экземпляры сложить до востребования где-нибудь тут у вас; тоже две прокламации.
Вы воротили с письмом двусмысленным, ничего не обозначающим.
— Я прямо отказался печатать.
— Да, но не прямо.
Вы написали: «Не могу», но не объяснили, по какой причине.
«Не могу» не значит «не хочу».
Можно было подумать, что вы просто от материальных причин не можете.
Так это и поняли и сочли, что вы все-таки согласны продолжать связь с Обществом, а стало быть, могли опять вам что-нибудь доверить, следовательно, себя компрометировать.
Здесь они говорят, что вы просто хотели обмануть, с тем чтобы, получив какое-нибудь важное сообщение, донести.
Я вас защищал изо всех сил и показал ваш письменный ответ в две строки, как документ в вашу пользу.
Но и сам должен был сознаться, перечитав теперь, что эти две строчки неясны и вводят в обман.
— А у вас так тщательно сохранилось это письмо?
— Это ничего, что оно у меня сохранилось; оно и теперь у меня.
— Ну и пускай, черт!.. – яростно вскричал Шатов.
— Пускай ваши дураки считают, что я донес, какое мне дело!
Я бы желал посмотреть, что вы мне можете сделать?
— Вас бы отметили и при первом успехе революции повесили.
— Это когда вы захватите верховную власть и покорите Россию?
— Вы не смейтесь.
Повторяю, я вас отстаивал.
Так ли, этак, а все-таки я вам явиться сегодня советую.
К чему напрасные слова из-за какой-то фальшивой гордости?
Не лучше ли расстаться дружелюбно?
Ведь уж во всяком случае вам придется сдавать станок и буквы и старые бумажки, вот о том и поговорим.
— Приду, — проворчал Шатов, в раздумье понурив голову.