Из-под беспрерывной к вам ненависти, искренней и самой полной, каждое мгновение сверкает любовь и… безумие… самая искренняя и безмерная любовь и — безумие!
Напротив, из-за любви, которую она ко мне чувствует, тоже искренно, каждое мгновение сверкает ненависть, — самая великая!
Я бы никогда не мог вообразить прежде все эти… метаморфозы.
— Но я удивляюсь, как могли вы, однако, прийти и располагать рукой Лизаветы Николаевны?
Имеете ли вы на то право?
Или она вас уполномочила?
Маврикий Николаевич нахмурился и на минуту потупил голову.
— Ведь это только одни слова с вашей стороны, — проговорил он вдруг, — мстительные и торжествующие слова: я уверен, вы понимаете недосказанное в строках, и неужели есть тут место мелкому тщеславию?
Мало вам удовлетворения?
Неужели надо размазывать, ставить точки над i.
Извольте, я поставлю точки, если вам так нужно мое унижение: права я не имею, полномочие невозможно; Лизавета Николаевна ни о чем не знает, а жених ее потерял последний ум и достоин сумасшедшего дома, и в довершение сам приходит вам об этом рапортовать.
На всем свете только вы одни можете сделать ее счастливою, и только я один — несчастною.
Вы ее оспариваете, вы ее преследуете, но, не знаю почему, не женитесь.
Если это любовная ссора, бывшая за границей, и, чтобы пресечь ее, надо принести меня в жертву, — приносите.
Она слишком несчастна, и я не могу того вынести.
Мои слова не позволение, не предписание, а потому и самолюбию вашему нет оскорбления.
Если бы вы хотели взять мое место у налоя, то могли это сделать безо всякого позволения с моей стороны, и мне, конечно, нечего было приходить к вам с безумием. Тем более что и свадьба наша после теперешнего моего шага уже никак невозможна.
Не могу же я вести ее к алтарю подлецом?
То, что я делаю здесь, и то, что я предаю ее вам, может быть, непримиримейшему ее врагу, на мой взгляд, такая подлость, которую я, разумеется, не перенесу никогда.
— Застрелитесь, когда нас будут венчать?
— Нет, позже гораздо.
К чему марать моею кровью ее брачную одежду.
Может, я и совсем не застрелюсь, ни теперь, ни позже.
— Говоря так, желаете, вероятно, меня успокоить?
— Вас?
Один лишний брызг крови что для вас может значить?
Он побледнел, и глаза его засверкали.
Последовало минутное молчание.
— Извините меня за предложенные вам вопросы, — начал вновь Ставрогин, — некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне?
Я разумею о той степени этих чувств, уверенность в которой позволила вам прийти ко мне и… рискнуть таким предложением.
— Как? — даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич, — разве вы не домогались?
Не домогаетесь и не хотите домогаться?
— Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу говорить вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщины.
Извините, такова уж странность организма.
Но взамен того я скажу вам всю остальную правду: я женат, и жениться или «домогаться» мне уже невозможно.
Маврикий Николаевич был до того изумлен, что отшатнулся на спинку кресла и некоторое время смотрел неподвижно на лицо Ставрогина.
— Представьте, я никак этого не подумал, — пробормотал он, — вы сказали тогда, в то утро, что не женаты… я так и поверил, что не женаты…
Он ужасно бледнел; вдруг он ударил изо всей силы кулаком по столу.
— Если вы после такого признания не оставите Лизавету Николаевну и сделаете ее несчастною сами, то я убью вас палкой, как собаку под забором!
Он вскочил и быстро вышел из комнаты.
Вбежавший Петр Степанович застал хозяина в самом неожиданном расположении духа.
— А, это вы! — громко захохотал Ставрогин; хохотал он, казалось, одной только фигуре Петра Степановича, вбежавшего с таким стремительным любопытством.
— Вы у дверей подслушивали?
Постойте, с чем это вы прибыли?
Ведь я что-то вам обещал… А, ба!
Помню: к «нашим»!
Идем, очень рад, и ничего вы не могли придумать теперь более кстати.
Он схватил шляпу, и оба немедля вышли из дому.
— Вы заранее смеетесь, что увидите «наших»? — весело юлил Петр Степанович, то стараясь шагать рядом с своим спутником по узкому кирпичному тротуару, то сбегая даже на улицу, в самую грязь, потому что спутник совершенно не замечал, что идет один по самой средине тротуара, а стало быть, занимает его весь одною своею особой.
— Нисколько не смеюсь, — громко и весело отвечал Ставрогин, — напротив, убежден, что у вас там самый серьезный народ.