Произошло движение; особенно офицеры зашевелились.
Еще мгновение, и все бы разом заговорили.
Но хромой раздражительно накинулся на приманку:
— Нет-с, мы еще, может быть, и не уедем от общего дела!
Это надо понимать-с…
— Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б я вам предложил? — брякнул вдруг Верховенский и положил ножницы на стол.
Все как бы вздрогнули.
Загадочный человек слишком вдруг раскрылся.
Даже прямо про «пятерку» заговорил.
— Всякий чувствует себя честным человеком и не уклонится от общего дела, — закривился хромой, — но…
— Нет-с, тут уж дело не в но,– властно и резко перебил Верховенский.
— Я объявляю, господа, что мне нужен прямой ответ.
Я слишком понимаю, что я, прибыв сюда и собрав вас сам вместе, обязан вам объяснениями (опять неожиданное раскрытие), но я не могу дать никаких, прежде чем не узнаю, какого образа мыслей вы держитесь.
Минуя разговоры — потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет, — я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бумаге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные куски, которые вам сами в рот летят и которые вы мимо рта пропускаете, или вы держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и даст человечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бумаге?
Кричат: «Сто миллионов голов», — это, может быть, еще и метафора, но чего их бояться, если при медленных бумажных мечтаниях деспотизм в какие-нибудь во сто лет съест не сто, а пятьсот миллионов голов?
Заметьте еще, что неизлечимый больной всё равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты, а, напротив, если промедлить, до того загниет, что и нас заразит, перепортит все свежие силы, на которые теперь еще можно рассчитывать, так что мы все наконец провалимся.
Я согласен совершенно, что либерально и красноречиво болтать чрезвычайно приятно, а действовать — немного кусается… Ну, да впрочем, я говорить не умею; я прибыл сюда с сообщениями, а потому прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто заявить, что вам веселее: черепаший ли ход в болоте или на всех парах через болото?
— Я положительно за ход на парах! — крикнул в восторге гимназист.
— Я тоже, — отозвался Лямшин.
— В выборе, разумеется, нет сомнения, — пробормотал один офицер, за ним другой, за ним еще кто-то.
Главное, всех поразило, что Верховенский с «сообщениями» и сам обещал сейчас говорить.
— Господа, я вижу, что почти все решают в духе прокламаций, — проговорил он, озирая общество.
— Все, все, — раздалось большинство голосов.
— Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному, — проговорил майор, — но так как уж все, то и я со всеми.
— Выходит, стало быть, что и вы не противоречите? — обратился Верховенский к хромому.
— Я не то чтобы… — покраснел было несколько тот, — но я если и согласен теперь со всеми, то единственно, чтобы не нарушить…
— Вот вы все таковы!
Полгода спорить готов для либерального красноречия, а кончит ведь тем, что вотирует со всеми!
Господа, рассудите, однако, правда ли, что вы все готовы? (К чему готовы? — вопрос неопределенный, но ужасно заманчивый.)
— Конечно, все… — раздались заявления.
Все, впрочем, поглядывали друг на друга.
— А, может, потом и обидитесь, что скоро согласились?
Ведь это почти всегда так у вас бывает.
Заволновались в различном смысле, очень заволновались.
Хромой налетел на Верховенского.
— Позвольте вам, однако, заметить, что ответы на подобные вопросы обусловливаются.
Если мы и дали решение, то заметьте, что все-таки вопрос, заданный таким странным образом…
— Каким странным образом?
— Таким, что подобные вопросы не так задаются.
— Научите, пожалуйста.
А знаете, я так ведь и уверен был, что вы первый обидитесь.
— Вы из нас вытянули ответ на готовность к немедленному действию, а какие, однако же, права вы имели так поступать?
Какие полномочия, чтобы задавать такие вопросы?
— Так вы об этом раньше бы догадались спросить!
Зачем же вы отвечали?
Согласились, да и спохватились.
— А по-моему, легкомысленная откровенность вашего главного вопроса дает мне мысль, что вы вовсе не имеете ни полномочий, ни прав, а лишь от себя любопытствовали.
— Да вы про что, про что? — вскричал Верховенский, как бы начиная очень тревожиться.
— А про то, что аффилиации, какие бы ни были, делаются по крайней мере глаз на глаз, а не в незнакомом обществе двадцати человек! — брякнул хромой.
Он высказался весь, но уже слишком был раздражен.