— Он здесь у вас припасен, вероятно, чтобы слышать наш торг или видеть даже деньги в руках, ведь так? — спросил Ставрогин и, не дожидаясь ответа, пошел вон из дому.
Верховенский нагнал его у ворот почти в сумасшествии.
— Стой!
Ни шагу! — крикнул он, хватая его за локоть.
Ставрогин рванул руку, но не вырвал.
Бешенство овладело им: схватив Верховенского за волосы левою рукой, он бросил его изо всей силы об земь и вышел в ворота.
Но он не прошел еще тридцати шагов, как тот опять нагнал его.
— Помиримтесь, помиримтесь, — прошептал он ему судорожным шепотом.
Николай Всеволодович вскинул плечами, но не остановился и не оборотился.
— Слушайте, я вам завтра же приведу Лизавету Николаевну, хотите?
Нет?
Что же вы не отвечаете?
Скажите, чего вы хотите, я сделаю.
Слушайте: я вам отдам Шатова, хотите?
— Стало быть, правда, что вы его убить положили? — вскричал Николай Всеволодович.
— Ну зачем вам Шатов?
Зачем? — задыхающейся скороговоркой продолжал исступленный, поминутно забегая вперед и хватаясь за локоть Ставрогина, вероятно и не замечая того.
— Слушайте: я вам отдам его, помиримтесь.
Ваш счет велик, но… помиримтесь!
Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен.
Это был не тот взгляд, не тот голос, как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти другое лицо.
Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал.
Это был еще не опомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли самую драгоценную вещь.
— Да что с вами? — вскричал Ставрогин.
Тот не ответил, но бежал за ним и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным взглядом.
— Помиримтесь! — прошептал он еще раз.
— Слушайте, у меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.
— Да на что я вам, наконец, черт! — вскричал в решительном гневе и изумлении Ставрогин.
— Тайна, что ль, тут какая?
Что я вам за талисман достался?
— Слушайте, мы сделаем смуту, — бормотал тот быстро и почти как в бреду.
— Вы не верите, что мы сделаем смуту?
Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ.
Кармазинов прав, что не за что ухватиться.
Кармазинов очень умен.
Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.
— Это таких же всё дураков, — нехотя вырвалось у Ставрогина.
— О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами!
Знаете, вы вовсе ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас пугают размеры.
И почему они дураки?
Они не такие дураки; нынче у всякого ум не свой.
Нынче ужасно мало особливых умов.
Виргинский — это человек чистейший, чище таких, как мы, в десять раз; ну и пусть его, впрочем.
Липутин мошенник, но я у него одну точку знаю.
Нет мошенника, у которого бы не было своей точки.
Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках.
Еще несколько таких кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это?
Хотя бы это одно?
И сохранные места, и пусть ищут.
Одну кучку вырвут, а на другой сядут.