Мы пустим смуту… Неужто вы не верите, что нас двоих совершенно достаточно?
— Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое…
— Шигалев гениальный человек!
Знаете ли, что это гений вроде Фурье; но смелее Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь.
Он выдумал «равенство»!
«С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особенное», — посмотрел на него еще раз Ставрогин.
Оба шли, не останавливаясь.
— У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпионство.
У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом.
Каждый принадлежит всем, а все каждому.
Все рабы и в рабстве равны.
В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство.
Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов.
Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей!
Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами.
Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят.
Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина!
Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина!
Ха-ха-ха, вам странно?
Я за шигалевщину!
Ставрогин старался ускорить шаг и добраться поскорее домой.
«Если этот человек пьян, то где же он успел напиться, — приходило ему на ум.
— Неужели коньяк?»
— Слушайте, Ставрогин: горы сравнять — хорошая мысль, не смешная.
Я за Шигалева!
Не надо образования, довольно науки!
И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию.
В мире одного только недостает: послушания.
Жажда образования есть уже жажда аристократическая.
Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности.
Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве.
Всё к одному знаменателю, полное равенство.
«Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих.
Необходимо лишь необходимое — вот девиз земного шара отселе.
Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители.
У рабов должны быть правители.
Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно.
Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщине не будет желаний.
Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина.
— Себя вы исключаете? — сорвалось опять у Ставрогина.
— И вас.
Знаете ли, я думал отдать мир папе.
Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни:
«Вот, дескать, до чего меня довели!» — и всё повалит за ним, даже войско.
Папа вверху, мы кругом, а под нами шигалевщина.
Надо только, чтобы с папой Internationale согласилась; так и будет.
А старикашка согласится мигом.
Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо?
Говорите, глупо или нет?
— Довольно, — пробормотал Ставрогин с досадой.