— Кого-о?
— Ивана-Царевича; вас, вас!
Ставрогин подумал с минуту.
— Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного.
— Э! так вот наконец ваш план.
— Мы скажем, что он «скрывается», — тихо, каким-то любовным шепотом проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный.
— Знаете ли вы, что значит это словцо: «Он скрывается»?
Но он явится, явится.
Мы пустим легенду получше, чем у скопцов.
Он есть, но никто не видал его.
О, какую легенду можно пустить!
А главное — новая сила идет.
А ее-то и надо, по ней-то и плачут.
Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес.
А тут сила, да еще какая, неслыханная!
Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять.
Всё подымется!
— Так это вы серьезно на меня рассчитывали? — усмехнулся злобно Ставрогин.
— Чего вы смеетесь, и так злобно?
Не пугайте меня.
Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой.
Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо.
Он есть, но никто не видал его, он скрывается.
А знаете, что можно даже и показать из ста тысяч одному, например.
И пойдет по всей земле:
«Видели, видели».
И Ивана Филипповича бога Саваофа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми, «собственными» глазами видели.
А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся».
Главное, легенду!
Вы их победите, взглянете и победите.
Новую правду несет и «скрывается».
А тут мы два-три соломоновских приговора пустим.
Кучки-то, пятерки-то — газет не надо!
Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами.
В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано.
И застонет стоном земля:
«Новый правый закон идет», и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное.
В первый раз!
Строить мыбудем, мы, одни мы!
— Неистовство! — проговорил Ставрогин.
— Почему, почему вы не хотите?
Боитесь?
Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь.
Неразумно, что ли?
Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен?
Ставрогин молчал.
Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда.
— Слушайте, — наклонился к его уху Верховенский, — я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной… без денег, и завтра же приведу к вам Лизу.
Хотите Лизу, завтра же?
«Что он, вправду помешался?» — улыбнулся Ставрогин.