Двери крыльца отворились.
— Ставрогин, наша Америка? — схватил в последний раз его за руку Верховенский.
— Зачем? — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович.
— Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы.
— Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барчонок, не верю, аппетит у вас волчий!..
Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться!
Нет на земле иного, как вы!
Я вас с заграницы выдумал; выдумал, на вас же глядя.
Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!..
Ставрогин, не отвечая, пошел вверх по лестнице.
— Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский, — даю вам день… ну два… ну три; больше трех не могу, а там — ваш ответ!
Глава девятая
Степана Трофимовича описали
Между тем произошло у нас приключение, меня удивившее, а Степана Трофимовича потрясшее.
Утром в восемь часов прибежала от него ко мне Настасья, с известием, что барина «описали».
Я сначала ничего не мог понять: добился только, что «описали» чиновники, пришли и взяли бумаги, а солдат завязал в узел и «отвез в тачке».
Известие было дикое.
Я тотчас же поспешал к Степану Трофимовичу.
Я застал его в состоянии удивительном: расстроенного и в большом волнении, но в то же время с несомненно торжествующим видом.
На столе, среди комнаты, кипел самовар и стоял налитый, но не тронутый и забытый стакан чаю.
Степан Трофимович слонялся около стола и заходил во все углы комнаты, не давая себе отчета в своих движениях.
Он был в своей обыкновенной красной фуфайке, но, увидев меня, поспешил надеть свой жилет и сюртук, чего прежде никогда не делал, когда кто из близких заставал его в этой фуфайке.
Он тотчас же и горячо схватил меня за руку.
— Enfin un ami! (Он вздохнул полною грудью.) Cher, я к вам к одному послал, и никто ничего не знает.
Надо велеть Настасье запереть двери и не впускать никого, кроме, разумеется, тех…Vous comprenez?
Он с беспокойством смотрел на меня, как бы ожидая ответа.
Разумеется, я бросился расспрашивать и кое-как из несвязной речи, с перерывами и ненужными вставками, узнал, что в семь часов утра к нему «вдруг» пришел губернаторский чиновник…
— Pardon, j’ai oubli? son nom.
Il n’est pas du pays, но, кажется, его привез Лембке, quelque chose de b?te et d’allemand dans la physionomie.
Il s’appelle Rosenthal.
— He Блюм ли?
— Блюм. Именно он так и назвался.
Vous le connaissez?
Quelque chose d’h?b?t? et de tr?s content dans la figure, pourtant tr?s s?v?re, roide et s?rieux.
Фигура из полиции, из повинующихся, je m’y connais.
Я спал еще, и, вообразите, он попросил меня «взглянуть» на мои книги и рукописи, oui, je m’en souviens, il a employ? ce mot.
Он меня не арестовал, а только книги… Il se tenait a distance и когда начал мне объяснять о приходе, то имел вид, что я… enfin, il avait l’air de croire que je tomberai sur lui imm?diatement et que je commencerai а le battre comme pl?tre.
Tous ces gens du bas ?tage sont comme ?a, когда имеют дело с порядочным человеком.
Само собою, я тотчас всё понял.
Voil? vingt ans que je m’y pr?pare.
Я ему отпер все ящики и передал все ключи; сам и подал, я ему всё подал.
J’?tais digne et calme.
Из книг он взял заграничные издания Герцена, переплетенный экземпляр «Колокола», четыре списка моей поэмы, et, enfin, tout за.
Затем бумаги и письма et quelques une de mes ?bauches historiques, critiques et politiques.
Всё это они понесли.
Настасья говорит, что солдат в тачке свез и фартуком накрыли; oui, c’est cela, фартуком.
Это был бред.
Кто мог что-нибудь тут понять?
Я вновь забросал его вопросами: один ли Блюм приходил или нет? от чьего имени? по какому праву? как он смел? чем объяснил?
— Il ?tait seul, bien seul, впрочем, и еще кто-то был dans I’antichambre, oui, je m’en souviens, et puis… Впрочем, и еще кто-то, кажется, был, а в сенях стоял сторож.