Минуту спустя он проговорил, смотря на меня в отчаянии:
— Я погиб!
Cher, — сел он вдруг подле меня и жалко-жалко посмотрел мне пристально в глаза, — cher, я не Сибири боюсь, клянусь вам, о, je vous jure (даже слезы проступили в глазах его), я другого боюсь…
Я догадался уже по виду его, что он хочет сообщить мне наконец что-то чрезвычайное, но что до сих пор он, стало быть, удерживался сообщить.
— Я позора боюсь, — прошептал он таинственно.
— Какого позора? да ведь напротив!
Поверьте, Степан Трофимович, что всё это сегодня же объяснится и кончится в вашу пользу…
— Вы так уверены, что меня простят?
— Да что такое «простят»!
Какие слова!
Что вы сделали такого?
Уверяю же вас, что вы ничего не сделали!
— Qu’en savez-vous; вся моя жизнь была… cher… Они всё припомнят… а если ничего и не найдут, так тем хуже, —прибавил он вдруг неожиданно.
— Как тем хуже?
— Хуже.
— Не понимаю.
— Друг мой, друг мой, ну пусть в Сибирь, в Архангельск, лишение прав, — погибать так погибать!
Но… я другого боюсь (опять шепот, испуганный вид и таинственность).
— Да чего, чего?
— Высекут, — произнес он и с потерянным видом посмотрел на меня.
— Кто вас высечет?
Где?
Почему? — вскричал я, испугавшись, не сходит ли он с ума.
— Где?
Ну, там… где это делается.
— Да где это делается?
— Э, cher, — зашептал он почти на ухо, — под вами вдруг раздвигается пол, вы опускаетесь до половины… Это всем известно.
— Басни! — вскричал я, догадавшись, — старые басни, да неужто вы верили до сих пор?
— Я расхохотался.
— Басни!
С чего-нибудь да взялись же эти басни; сеченый не расскажет.
Я десять тысяч раз представлял себе в воображении!
— Да вас-то, вас-то за что?
Ведь вы ничего не сделали?
— Тем хуже, увидят, что ничего не сделал, и высекут.
— И вы уверены, что вас за тем в Петербург повезут!
— Друг мой, я сказал уже, что мне ничего не жаль, ma carri?re est finie.
С того часа в Скворешниках, как она простилась со мною, мне не жаль моей жизни… но позор, позор, que dira-t-elle, если узнает?
Он с отчаянием взглянул на меня и, бедный, весь покраснел.
Я тоже опустил глаза.
— Ничего она не узнает, потому что ничего с вами не будет.
Я с вами точно в первый раз в жизни говорю, Степан Трофимович, до того вы меня удивили в это утро.
— Друг мой, да ведь это не страх.
Но пусть даже меня простят, пусть опять сюда привезут и ничего не сделают — и вот тут-то я и погиб.
Elle me soup?onnera toute sa vie… меня, меня, поэта, мыслителя, человека, которому она поклонялась двадцать два года!
— Ей и в голову не придет.
— Придет, — прошептал он с глубоким убеждением.
— Мы с ней несколько раз о том говорили в Петербурге, в великий пост, пред выездом, когда оба боялись… Elle me soup?onnera toute sa vie… и как разуверить?
Выйдет невероятно.
Да и кто здесь в городишке поверит, c’est invraisemblable… Et puis les femmes… Она обрадуется.