— С чего вы взяли, что красивый мужчина?
У него бараньи глаза.
— В высшей степени.
Но уж я уступаю, так и быть, мнению наших дам…
— Перейдемте, Степан Трофимович, прошу вас!
Кстати, вы носите красные галстуки, давно ли?
— Это я… я только сегодня…
— А делаете ли вы ваш моцион?
Ходите ли ежедневно по шести верст прогуливаться, как вам предписано доктором?
— Не… не всегда.
— Так я и знала!
Я в Швейцарии еще это предчувствовала! — раздражительно вскричала она.
— Теперь вы будете не по шести, а по десяти верст ходить!
Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно!
Вы не то что постарели, вы одряхлели… вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук… quelle id?e rouge!
Продолжайте о фон Лембке, если в самом деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.
— En un mot, я только ведь хотел сказать, что это один из тех начинающих в сорок лет администраторов, которые до сорока лет прозябают в ничтожестве и потом вдруг выходят в люди посредством внезапно приобретенной супруги или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством… То есть он теперь уехал… то есть я хочу сказать, что про меня тотчас же нашептали в оба уха, что я развратитель молодежи и рассадник губернского атеизма… Он тотчас же начал справляться.
— Да правда ли?
— Я даже меры принял.
Когда про вас «до-ло-жили», что вы «управляли губернией», vous savez, — он позволил себе выразиться, что «подобного более не будет».
— Так и сказал?
— Что «подобного более не будет», и avec cette morgue … Супругу, Юлию Михайловну, мы узрим здесь в конце августа, прямо из Петербурга.
— Из-за границы.
Мы там встретились.
— Vraiment?
— В Париже и в Швейцарии.
Она Дроздовым родня.
— Родня?
Какое замечательное совпадение!
Говорят, честолюбива и… с большими будто бы связями?
— Вздор, связишки!
До сорока пяти лет просидела в девках без копейки, а теперь выскочила за своего фон Лембке, и, конечно, вся ее цель теперь его в люди вытащить.
Оба интриганы.
— И, говорят, двумя годами старше его?
— Пятью.
Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге; на балы ко мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась.
А эта, бывало, всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу, так что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю.
Ей тогда двадцать пять лет уже было, а ее всё как девчонку в коротеньком платьице вывозили.
Их пускать к себе стало неприлично.
— Эту муху я точно вижу.
— Я вам говорю, я приехала и прямо на интригу наткнулась, Вы ведь читали сейчас письмо Дроздовой, что могло быть яснее?
Что же застаю?
Сама же эта дура Дроздова, — она всегда только дурой была, — вдруг смотрит вопросительно: зачем, дескать, я приехала?
Можете представить, как я была удивлена!
Гляжу, а тут финтит эта Лембке и при ней этот кузен, старика Дроздова племянник, — всё ясно!
Разумеется, я мигом всё переделала и Прасковья опять на моей стороне, но интрига, интрига!
— Которую вы, однако же, победили.
О, вы Бисмарк!
— Не будучи Бисмарком, я способна, однако же, рассмотреть фальшь и глупость, где встречу. Лембке — это фальшь, а Прасковья — глупость.
Редко я встречала более раскисшую женщину, и вдобавок ноги распухли, и вдобавок добра.