Пристав на дрожках за ним.
Я воображаю, что ему смутно представлялись дорогою многие весьма интересные вещи, на многие темы, но вряд ли он имел какую-нибудь твердую идею или какое-нибудь определенное намерение при въезде на площадь пред губернаторским домом.
Но только лишь завидел он выстроившуюся и твердо стоявшую толпу «бунтовщиков», цепь городовых, бессильного (а может быть, и нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание, как вся кровь прилила к его сердцу.
Бледный, он вышел из коляски.
— Шапки долой! — проговорил он едва слышно и задыхаясь.
— На колени! — взвизгнул он неожиданно, неожиданно для самого себя, и вот в этой-то неожиданности и заключалась, может быть, вся последовавшая развязка дела.
Это как на горах на масленице; ну можно ли, чтобы санки, слетевшие сверху, остановились посредине горы?
Как назло себе, Андрей Антонович всю жизнь отличался ясностью характера и ни на кого никогда не кричал и не топал ногами; а с таковыми опаснее, если раз случится, что их санки почему-нибудь вдруг сорвутся с горы.
Всё пред ним закружилось.
— Флибустьеры! — провопил он еще визгливее и нелепее, и голос его пресекся.
Он стал, еще не зная, что он будет делать, но зная и ощущая всем существом своим, что непременно сейчас что-то сделает.
«Господи!» — послышалось из толпы.
Какой-то парень начал креститься; три, четыре человека действительно хотели было стать на колени, но другие подвинулись всею громадой шага на три вперед и вдруг все разом загалдели:
«Ваше превосходительство… рядили по сороку… управляющий… ты не моги говорить» и т. д., и т. д.
Ничего нельзя было разобрать.
Увы!
Андрей Антонович не мог разбирать: цветочки еще были в руках его.
Бунт ему был очевиден, как давеча кибитки Степану Трофимовичу.
А между толпою выпучивших на него глаза «бунтовщиков» так и сновал пред ним «возбуждавший» их Петр Степанович, не покидавший его ни на один момент со вчерашнего дня, — Петр Степанович, ненавидимый им Петр Степанович…
— Розог! — крикнул он еще неожиданнее.
Наступило мертвое молчание.
Вот как произошло это в самом начале, судя по точнейшим сведениям и по моим догадкам. Но далее сведения становятся не так точны, равно как и мои догадки.
Имеются, впрочем, некоторые факты.
Во-первых, розги явились как-то уж слишком поспешно; очевидно, были в ожидании припасены догадливым полицеймейстером.
Наказаны, впрочем, были всего двое, не думаю, чтобы даже трое; на этом настаиваю.
Сущая выдумка, что наказаны были все или по крайней мере половина людей.
Вздор тоже, что будто бы какая-то проходившая мимо бедная, но благородная дама была схвачена и немедленно для чего-то высечена; между тем я сам читал об этой даме спустя в корреспонденции одной из петербургских газет.
Многие говорили у нас о какой-то кладбищенской богаделенке, Авдотье Петровне Тарапыгиной, что будто бы она, возвращаясь из гостей назад в свою богадельню и проходя по площади, протеснилась между зрителями, из естественного любопытства, и, видя происходящее, воскликнула:
«Экой страм!» — и плюнула.
За это ее будто бы подхватили и тоже «отрапортовали».
Об этом случае не только напечатали, но даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку.
Я сам подписал двадцать копеек.
И что же?
Оказывается теперь, что никакой такой богаделенки Тарапыгиной совсем у нас и не было!
Я сам ходил справляться в их богадельню на кладбище: ни о какой Тарапыгиной там и не слыхивали; мало того, очень обиделись, когда я рассказал им ходивший слух.
Я же потому, собственно, упоминаю об этой несуществовавшей Авдотье Петровне, что со Степаном Трофимовичем чуть-чуть не случилось того же, что и с нею (в случае, если б та существовала в действительности); даже, может быть, с него-то как-нибудь и взялся весь этот нелепый слух о Тарапыгиной, то есть просто в дальнейшем развитии сплетни взяли да и переделали его в какую-то Тарапыгину.
Главное, не понимаю, каким образом он от меня ускользнул, только что мы с ним вышли на площадь.
Предчувствуя что-то очень недоброе, я хотел было обвести его кругом площади прямо к губернаторскому крыльцу, но залюбопытствовался сам и остановился лишь на одну минуту расспросить какого-то первого встречного, и вдруг смотрю, Степана Трофимовича уж нет подле меня.
По инстинкту тотчас же бросился я искать его в самом опасном месте; мне почему-то предчувствовалось, что и у него санки полетели с горы.
И действительно, он отыскался уже в самом центре события.
Помню, я схватил его за руку; но он тихо и гордо посмотрел на меня с непомерным авторитетом:
— Cher, — произнес он голосом, в котором задрожала какая-то надорванная струна. — Если уж все они тут, на площади, при нас так бесцеремонно распоряжаются, то чего же ждать хоть от этого…если случится ему действовать самостоятельно.
И он, дрожа от негодования и с непомерным желанием вызова, перевел свой грозный обличительный перст на стоявшего в двух шагах и выпучившего на нас глаза Флибустьерова.
— Этого!– воскликнул тот, не взвидя света.
— Какого этого?
А ты кто? — подступил он, сжав кулак.
— Ты кто? — проревел он бешено, болезненно и отчаянно (замечу, что он отлично знал в лицо Степана Трофимовича). Еще мгновение, и, конечно, он схватил бы его за шиворот; но, к счастию, Лембке повернул на крик голову.
С недоумением, но пристально посмотрел он на Степана Трофимовича, как бы что-то соображая, и вдруг нетерпеливо замахал рукой.
Флибустьеров осекся.
Я потащил Степана Трофимовича из толпы. Впрочем, может быть, он уже и сам желал отступить.