— Домой, домой, — настаивал я, — если нас не прибили, то, конечно, благодаря Лембке.
— Идите, друг мой, я виновен, что вас подвергаю.
У вас будущность и карьера своего рода, а я — mon heure a sonn?.
Он твердо ступил на крыльцо губернаторского дома.
Швейцар меня знал; я объявил, что мы оба к Юлии Михайловне.
В приемной зале мы уселись и стали ждать.
Я не хотел оставлять моего друга, но лишним находил еще что-нибудь ему говорить.
Он имел вид человека, обрекшего себя вроде как бы на верную смерть за отечество.
Расселись мы не рядом, а по разным углам, я ближе ко входным дверям, он далеко напротив, задумчиво склонив голову и обеими руками слегка опираясь на трость.
Широкополую шляпу свою он придерживал в левой руке.
Мы просидели так минут десять.
II
Лембке вдруг вошел быстрыми шагами, в сопровождении полицеймейстера, рассеянно поглядел на нас и, не обратив внимания, прошел было направо в кабинет, но Степан Трофимович стал пред ним и заслонил дорогу.
Высокая, совсем непохожая на других фигура Степана Трофимовича произвела впечатление; Лембке остановился.
— Кто это? — пробормотал он в недоумении, как бы с вопросом к полицеймейстеру, нимало, впрочем, не повернув к нему головы и всё продолжая осматривать Степана Трофимовича.
— Отставной коллежский асессор Степан Трофимов Верховенский, ваше превосходительство, — ответил Степан Трофимович, осанисто наклоняя голову.
Его превосходительство продолжал всматриваться, впрочем весьма тупым взглядом.
— О чем? — и он с начальническим лаконизмом, брезгливо и нетерпеливо повернул к Степану Трофимовичу ухо, приняв его наконец за обыкновенного просителя с какою-нибудь письменною просьбой.
— Был сегодня подвергнут домашнему обыску чиновником, действовавшим от имени вашего превосходительства; потому желал бы…
— Имя? имя? — нетерпеливо спросил Лембке, как бы вдруг о чем-то догадавшись.
Степан Трофимович еще осанистее повторил свое имя.
— А-а-а!
Это… это тот рассадник… Милостивый государь, вы заявили себя с такой точки… Вы профессор? Профессор?
— Когда-то имел честь прочесть несколько лекций юношеству — ского университета.
— Ю-но-шеству! — как бы вздрогнул Лембке, хотя, бьюсь об заклад, еще мало понимал, о чем идет дело и даже, может быть, с кем говорит.
— Я, милостивый государь мой, этого не допущу-с, — рассердился он вдруг ужасно.
— Я юношества не допускаю.
Это всё прокламации.
Это наскок на общество, милостивый государь, морской наскок, флибустьерство… О чем изволите просить?
— Напротив, ваша супруга просила меня читать завтра на ее празднике.
Я же не прошу, а пришел искать прав моих…
— На празднике?
Праздника не будет.
Я вашего праздника не допущу-с!
Лекций? лекций? — вскричал он бешено.
— Я бы очень желал, чтобы вы говорили со мной повежливее, ваше превосходительство, не топали ногами и не кричали на меня, как на мальчика.
— Вы, может быть, понимаете, с кем говорите? — покраснел Лембке.
— Совершенно, ваше превосходительство.
— Я ограждаю собою общество, а вы его разрушаете. Разрушаете!
Вы… Я, впрочем, об вас припоминаю: это вы состояли гувернером в доме генеральши Ставрогиной?
— Да, я состоял… гувернером… в доме генеральши Ставрогиной.
— И в продолжение двадцати лет составляли рассадник всего, что теперь накопилось… все плоды… Кажется, я вас сейчас видел на площади.
Бойтесь, однако, милостивый государь, бойтесь; ваше направление мыслей известно.
Будьте уверены, что я имею в виду.
Я, милостивый государь, лекций ваших не могу допустить, не могу-с.
С такими просьбами обращайтесь не ко мне.
Он опять хотел было пройти.
— Повторяю, что вы изволите ошибаться, ваше превосходительство: это ваша супруга просила меня прочесть — не лекцию, а что-нибудь литературное на завтрашнем празднике.
Но я и сам теперь от чтения отказываюсь.
Покорнейшая просьба моя объяснить мне, если возможно: каким образом, за что и почему я подвергнут был сегодняшнему обыску?