— Но надеюсь, что он не будет иметь ни малейшего влияния на мою просьбу, — опять подхватила Юлия Михайловна, — я надеюсь, что вы, невзирая на эту несчастную неприятность, о которой я не имею до сих пор понятия, не обманете наших лучших ожиданий и не лишите нас наслаждения услышать ваше чтение на литературном утре.
— Я не знаю, я… теперь…
— Право, я так несчастна, Варвара Петровна… и представьте, именно когда я так жаждала поскорее узнать лично одного из самых замечательных и независимых русских умов, и вот вдруг Степан Трофимович изъявляет намерение от нас удалиться.
— Похвала произнесена так громко, что я, конечно, должен был бы не расслышать, — отчеканил Степан Трофимович, — но не верю, чтобы моя бедная личность была так необходима завтра для вашего праздника.
Впрочем, я…
— Да вы его избалуете! — прокричал Петр Степанович, быстро вбегая в комнату.
— Я только лишь взял его в руки, и вдруг в одно утро — обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы в салоне градоправителя!
Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга; ему и во сне не снился такой бенефис.
То-то начнет теперь на социалистов доносить!
— Быть не может, Петр Степанович.
Социализм слишком великая мысль, чтобы Степан Трофимович не сознавал того, — с энергией заступилась Юлия Михайловна.
— Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны, et brisons-l?, mon cher, — заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну и красиво приподымаясь с места.
Но тут случилось самое неожиданное обстоятельство.
Фон Лембке уже несколько времени находился в салоне, но как бы никем не примеченный, хотя все видели, как он вошел.
Настроенная на прежнюю идею, Юлия Михайловна продолжала его игнорировать.
Он поместился около дверей и мрачно, с строгим видом прислушивался к разговорам.
Заслышав намеки об утренних происшествиях, он стал как-то беспокойно повертываться, уставился было на князя, видимо пораженный его торчащими вперед, густо накрахмаленными воротничками; потом вдруг точно вздрогнул, заслышав голос и завидев вбежавшего Петра Степановича, и, только что Степан Трофимович успел проговорить свою сентенцию о социалистах, вдруг подошел к нему, толкнув по дороге Лямшина, который тотчас же отскочил с выделанным жестом и изумлением, потирая плечо и представляясь, что его ужасно больно ушибли.
— Довольно! — проговорил фон Лембке, энергически схватив испуганного Степана Трофимовича за руку и изо всех сил сжимая ее в своей.
— Довольно, флибустьеры нашего времени определены.
Ни слова более.
Меры приняты…
Он проговорил громко, на всю комнату, заключил энергически.
Произведенное впечатление было болезненное.
Все почувствовали нечто неблагополучное.
Я видел, как Юлия Михайловна побледнела.
Эффект завершился глупою случайностью.
Объявив, что меры приняты, Лембке круто повернулся и быстро пошел из комнаты, но с двух шагов запнулся за ковер, клюнулся носом вперед и чуть было не упал.
На мгновение он остановился, поглядел на то место, о которое запнулся, и, вслух проговорив:
«Переменить», — вышел в дверь.
Юлия Михайловна побежала вслед за ним.
С ее выходом поднялся шум, в котором трудно было что-нибудь разобрать.
Говорили, что «расстроен», другие, что «подвержен». Третьи показывали пальцем около лба; Лямшин в уголку наставил два пальца выше лба.
Намекали на какие-то домашние происшествия, всё шепотом разумеется.
Никто не брался за шляпу, а все ожидали.
Я не знаю, что успела сделать Юлия Михайловна, но минут через пять она воротилась, стараясь изо всех сил казаться спокойною.
Она отвечала уклончиво, что Андрей Антонович немного в волнении, но что это ничего, что с ним это еще с детства, что она знает «гораздо лучше» и что завтрашний праздник, конечно, развеселит его.
Затем еще несколько лестных, но единственно для приличия, слов Степану Трофимовичу и громкое приглашение членам комитета теперь же, сейчас, открыть заседание.
Тут только стали было не участвовавшие в комитете собираться домой; но болезненные приключения этого рокового дня еще не окончились…
Еще в самую ту минуту, как вошел Николай Всеволодович, я заметил, что Лиза быстро и пристально на него поглядела и долго потом не отводила от него глаз, — до того долго, что под конец это возбудило внимание.
Я видел, что Маврикий Николаевич нагнулся к ней сзади и, кажется, хотел было что-то ей пошептать, но, видно, переменил намерение и быстро выпрямился, оглядывая всех как виноватый.
Возбудил любопытство и Николай Всеволодович: лицо его было бледнее обыкновенного, а взгляд необычайно рассеян.
Бросив свой вопрос Степану Трофимовичу при входе, он как бы забыл о нем тотчас же, и, право, мне кажется, так и забыл подойти к хозяйке.
На Лизу не взглянул ни разу, — не потому, что не хотел, а потому, утверждаю это, что и ее тоже вовсе не замечал.
И вдруг, после некоторого молчания, последовавшего за приглашением Юлии Михайловны открыть, не теряя времени, последнее заседание, — вдруг раздался звонкий, намеренно громкий голос Лизы.
Она позвала Николая Всеволодовича.
— Николай Всеволодович, мне какой-то капитан, называющий себя вашим родственником, братом вашей жены, по фамилии Лебядкин, всё пишет неприличные письма и в них жалуется на вас, предлагая мне открыть какие-то про вас тайны.
Если он в самом деле ваш родственник, то запретите ему меня обижать и избавьте от неприятностей.
Страшный вызов послышался в этих словах, все это поняли.
Обвинение было явное, хотя, может быть, и для нее самой внезапное.
Похоже было на то, когда человек, зажмуря глаза, бросается с крыши.