Почти все чиновники забрали вперед жалованье, а иные помещики продали необходимый скот, и всё только чтобы привезти маркизами своих барышень и быть никого не хуже.
Великолепие костюмов на сей раз было по нашему месту неслыханное.
Город еще за две недели был начинен семейными анекдотами, которые все тотчас же переносились ко двору Юлии Михайловны нашими зубоскалами.
Стали ходить семейные карикатуры.
Я сам видел в альбоме Юлии Михайловны несколько в этом роде рисунков.
Обо всем этом стало слишком хорошо известно там, откуда выходили анекдоты; вот почему, мне кажется, и наросла такая ненависть в семействах к Юлии Михайловне в самое последнее время.
Теперь все бранятся и, вспоминая, скрежещут зубами.
Но ясно было еще заране, что не угоди тогда в чем-нибудь комитет, оплошай в чем-нибудь бал, и взрыв негодования будет неслыханный.
Вот почему всяк про себя и ожидал скандала; а если уж так его ожидали, то как мог он не осуществиться?
Ровно в полдень загремел оркестр.
Будучи в числе распорядителей, то есть в числе двенадцати «молодых людей с бантом», я сам своими глазами видел, как начался этот позорной памяти день.
Началось с непомерной давки у входа.
Как это случилось, что всё оплошало с самого первого шагу, начиная с полиции?
Я настоящую публику не виню: отцы семейств не только не теснились и никого не теснили, несмотря на чины свои, но, напротив, говорят, сконфузились еще на улице, видя необычайный по нашему городу напор толпы, которая осаждала подъезд и рвалась на приступ, а не просто входила.
Меж тем экипажи всё подъезжали и наконец запрудили улицу.
Теперь, когда пишу, я имею твердые данные утверждать, что некоторые из мерзейшей сволочи нашего города были просто проведены Лямшиным и Липутиным без билетов, а может быть, и еще кое-кем, состоявшими в распорядителях, как и я.
По крайней мере явились даже совсем неизвестные личности, съехавшиеся из уездов и еще откуда-то.
Эти дикари, только лишь вступали в залу, тотчас же в одно слово (точно их подучили) осведомлялись, где буфет, и, узнав, что нет буфета, безо всякой политики и с необычною до сего времени у нас дерзостию начинали браниться. Правда, иные из них пришли пьяные.
Некоторые были поражены, как дикие, великолепием залы предводительши, так как ничего подобного никогда не видывали, и, входя, на минуту затихали и осматривались разиня рот.
Эта большая Белая зала, хотя и ветхой уже постройки, была в самом деле великолепна: огромных размеров, в два света, с расписанным по-старинному и отделанным под золото потолком, с хорами, с зеркальными простенками, с красною по белому драпировкою, с мраморными статуями (какими ни на есть, но всё же статуями), с старинною, тяжелою, наполеоновского времени мебелью, белою с золотом и обитою красным бархатом.
В описываемый момент в конце залы возвышалась высокая эстрада для имеющих читать литераторов, а вся зала сплошь была уставлена, как партер театра, стульями с широкими проходами для публики.
Но после первых минут удивления начинались самые бессмысленные вопросы и заявления.
«Мы, может быть, еще и не хотим чтения… Мы деньги заплатили… Публика нагло обманута… Мы хозяева, а не Лембки!..»
Одним словом, точно их для этого и впустили.
Особенно вспоминаю одно столкновение, в котором отличился вчерашний заезжий князек, бывший вчера утром у Юлии Михайловны, в стоячих воротничках и с видом деревянной куклы.
Он тоже, по неотступной ее просьбе, согласился пришпилить к своему левому плечу бант и стать нашим товарищем-распорядителем.
Оказалось, что эта немая восковая фигура на пружинах умела если не говорить, то в своем роде действовать.
Когда к нему пристал один рябой колоссальный отставной капитан, опираясь на целую кучку всякой толпившейся за ним сволочи: куда пройти в буфет? — он мигнул квартальному.
Указание было немедленно выполнено: несмотря на брань пьяного капитана, его вытащили из залы.
Меж тем начала наконец появляться и «настоящая» публика и тремя длинными нитями потянулась по трем проходам между стульями.
Беспорядочный элемент стал утихать, но у публики, даже у самой «чистой», был недовольный и изумленный вид; иные же из дам просто были испуганы.
Наконец разместились; утихла и музыка.
Стали сморкаться, осматриваться.
Ожидали с слишком уже торжественным видом — что уже само по себе всегда дурной признак.
Но «Лембок» еще не было.
Шелки, бархаты, бриллианты сияли и горели со всех сторон; по воздуху разнеслось благовоние.
Мужчины были при всех орденах, а старички так даже в мундирах.
Явилась наконец и предводительша, вместе с Лизой.
Никогда еще Лиза не была так ослепительно прелестна, как в это утро и в таком пышном туалете.
Волосы ее были убраны в локонах, глаза сверкали, на лице сияла улыбка.
Она видимо произвела эффект; ее осматривали, про нее шептались.
Говорили, что она ищет глазами Ставрогина, но ни Ставрогина, ни Варвары Петровны не было.
Я не понял тогда выражения ее лица: почему столько счастья, радости, энергии, силы было в этом лице?
Я припоминал вчерашний случай и становился в тупик.
Но «Лембков», однако, всё еще не было.
Это была уже ошибка.
Я после узнал, что Юлия Михайловна до последней минуты ожидала Петра Степановича, без которого в последнее время и ступить не могла, несмотря на то что никогда себе в этом не сознавалась.
Замечу в скобках, что Петр Степанович накануне, в последнем комитетском заседании, отказался от распорядительского банта, чем очень ее огорчил, даже до слез.
К удивлению, а потом и к чрезвычайному ее смущению (о чем объявляю вперед), он исчез на всё утро и на литературное чтение совсем не явился, так что до самого вечера его никто не встречал.
Наконец публика начала обнаруживать явное нетерпение.