Что может быть глупее глупого добряка?
— Злой дурак, ma bonne amie, злой дурак еще глупее, — благородно оппонировал Степан Трофимович.
— Вы, может быть, и правы, вы ведь Лизу помните?
— Charmante enfant!
— Но теперь уже не enfant, а женщина, и женщина с характером.
Благородная и пылкая, и люблю в ней, что матери не спускает, доверчивой дуре.
Тут из-за этого кузена чуть не вышла история.
— Ба, да ведь и в самом деле он Лизавете Николаевне совсем не родня… Виды, что ли, имеет?
— Видите, это молодой офицер, очень неразговорчивый, даже скромный.
Я всегда желаю быть справедливою.
Мне кажется, он сам против всей этой интриги и ничего не желает, а финтила только Лембке.
Очень уважал Nicolas.
Вы понимаете, всё дело зависит от Лизы, но я ее в превосходных отношениях к Nicolas оставила, и он сам обещался мне непременно приехать к нам в ноябре.
Стало быть, интригует тут одна Лембке, а Прасковья только слепая женщина.
Вдруг говорит мне, что все мои подозрения — фантазия; я в глаза ей отвечаю, что она дура.
Я на Страшном суде готова подтвердить.
И если бы не просьбы Nicolas, чтоб я оставила до времени, то я бы не уехала оттуда, не обнаружив эту фальшивую женщину.
Она у графа К. чрез Nicolas заискивала, она сына с матерью хотела разделить.
Но Лиза на нашей стороне, а с Прасковьей я сговорилась.
Вы знаете, ей Кармазинов родственник?
— Как?
Родственник мадам фон Лембке?
— Ну да, ей.
Дальний.
— Кармазинов, нувеллист?
— Ну да, писатель, чего вы удивляетесь?
Конечно, он сам себя почитает великим.
Надутая тварь!
Она с ним вместе приедет, а теперь там с ним носится.
Она намерена что-то завести здесь, литературные собрания какие-то.
Он на месяц приедет, последнее имение продавать здесь хочет.
Я чуть было не встретилась с ним в Швейцарии и очень того не желала.
Впрочем, надеюсь, что меня-то он удостоит узнать.
В старину ко мне письма писал, в доме бывал.
Я бы желала, чтобы вы получше одевались, Степан Трофимович; вы с каждым днем становитесь так неряшливы… О, как вы меня мучаете!
Что вы теперь читаете?
— Я… я…
— Понимаю.
По-прежнему приятели, по-прежнему попойки, клуб и карты, и репутация атеиста.
Мне эта репутация не нравится, Степан Трофимович. Я бы не желала, чтобы вас называли атеистом, особенно теперь не желала бы.
Я и прежде не желала, потому что ведь всё это одна только пустая болтовня.
Надо же наконец сказать.
— Mais, ma ch?re…
— Слушайте, Степан Трофимович, во всем ученом я, конечно, пред вами невежда, но я ехала сюда и много о вас думала.
Я пришла к одному убеждению.
— К какому же?
— К такому, что не мы одни с вами умнее всех на свете, а есть и умнее нас.
— И остроумно и метко.
Есть умнее, значит, есть и правее нас, стало быть, и мы можем ошибаться, не так ли?
Mais, ma bonne amie, положим, я ошибусь, но ведь имею же я мое всечеловеческое, всегдашнее, верховное право свободной совести?