Я слово в слово привожу эту отрывистую и сбивчивую речь) показалось, что по замечательной наивности чувства, соединенного с замечательною тоже веселостью, стихотворение могло бы быть прочитано, то есть не как нечто серьезное, а как нечто подходящее к торжеству… Одним словом, к идее… Тем более что несколько строк… и хотел просить разрешения благосклоннейшей публики.
— Читайте! — рявкнул голос в конце залы.
— Так читать-с?
— Читайте, читайте! — раздалось много голосов.
— Я прочту-с, с позволения публики, — покривился опять Липутин всё с тою же сахарною улыбкой.
Он все-таки как бы не решался, и мне даже показалось, что он в волнении.
При всей дерзости этих людей все-таки иногда они спотыкаются.
Впрочем, семинарист не споткнулся бы, а Липутин всё же принадлежал к обществу прежнему.
— Я предупреждаю, то есть имею честь предупредить, что это все-таки не то чтоб ода, как писались прежде на праздники, а это почти, так сказать, шутка, но при несомненном чувстве, соединенном с игривою веселостью и, так сказать, при самореальнейшей правде.
— Читай, читай!
Он развернул бумажку.
Разумеется, его никто не успел остановить.
К тому же он являлся с своим распорядительским бантом.
Звонким голосом он продекламировал:
— Отечественной гувернантке здешних мест от поэта с праздника.
Здравствуй, здравствуй, гувернантка!
Веселись и торжествуй, Ретроградка иль жорж-зандка, Всё равно теперь ликуй!
— Да это Лебядкина!
Лебядкина и есть! — отозвалось несколько голосов.
Раздался смех и даже аплодисмент, хотя и немногочисленный.
Учишь ты детей сопливых По-французски букварю И подмигивать готова, Чтобы взял, хоть понмарю!
— Ура! ура!
Но в наш век реформ великих Не возьмет и пономарь: Надо, барышня, «толиких», Или снова за букварь.
— Именно, именно, вот это реализм, без «толиких» ни шагу!
Но теперь, когда, пируя, Мы собрали капитал, И приданое, танцуя, Шлем тебе из этих зал, —
Ретроградка иль жорж-зандка, Всё равно теперь ликуй!
Ты с приданым, гувернантка, Плюй на всё и торжествуй!
Признаюсь, я не верил ушам своим.
Тут была такая явная наглость, что возможности не было извинить Липутина даже глупостью.
А Липутин уж как был не глуп.
Намерение было ясное, для меня по крайней мере: как будто торопились беспорядком.
Некоторые стихи этого идиотского стихотворения, например самый последний, были такого рода, что никакая глупость не могла бы его допустить.
Липутин, кажется, и сам почувствовал, что слишком много взял на себя: совершив свой подвиг, он так опешил от собственной дерзости, что даже не уходил с эстрады и стоял, как будто желая что-то еще прибавить.
Он, верно, предполагал, что выйдет как-нибудь в другом роде; но даже кучка безобразников, аплодировавшая во время выходки, вдруг замолкла, тоже как бы опешившая.
Глупее всего, что многие из них приняли всю выходку патетически, то есть вовсе не за пасквиль, а действительно за реальную правду насчет гувернантки, за стишки с направлением.
Но излишняя развязность стихов поразила наконец и их. Что же до всей публики, то вся зала не только была скандализована, но видимо обиделась.
Я не ошибаюсь, передавая впечатление.
Юлия Михайловна говорила потом, что еще мгновение, и она бы упала в обморок.
Один из самых наипочтеннейших старичков поднял свою старушку, и оба вышли из залы под провожавшими их тревожными взглядами публики.
Кто знает, может быть, пример увлек бы и еще некоторых, если бы в ту минуту не явился на эстраду сам Кармазинов, во фраке и в белом галстуке и с тетрадью в руке.
Юлия Михайловна обратила на него восторженный взгляд, как на избавителя… Но я уже был за кулисами; мне надо было Липутина.
— Это вы нарочно! — проговорил я, хватая его в негодовании за руку.
— Я, ей-богу, никак не думал, — скорчился он, тотчас же начиная лгать и прикидываться несчастным, — стишки только что сейчас принесли, я и подумал, что как веселая шутка…
— Вовсе вы этого не подумали.
Неужто вы находите эту бездарную дрянь веселою шуткой?
— Да-с, нахожу-с.
— Вы просто лжете, и вовсе вам не сейчас принесли.
Вы сами это сочинили с Лебядкиным вместе, может быть еще вчера, для скандалу.
Последний стих непременно ваш, про пономаря тоже.
Почему он вышел во фраке?