Как вдруг в задних рядах послышался одинокий, но громкий голос:
— Господи, какой вздор!
Это выскочило невольно и, я уверен, безо всякой демонстрации.
Просто устал человек.
Но господин Кармазинов приостановился, насмешливо поглядел на публику и вдруг просюсюкал с осанкою уязвленного камергера:
— Я, кажется, вам, господа, надоел порядочно?
Вот в том-то и вина его, что он первый заговорил; ибо, вызывая таким образом на ответ, тем самым дал возможность всякой сволочи тоже заговорить и, так сказать, даже законно, тогда как если б удержался, то посморкались-посморкались бы, и сошло бы как-нибудь… Может быть, он ждал аплодисмента в ответ на свой вопрос; но аплодисмента не раздалось; напротив, все как будто испугались, съежились и притихли.
— Вы вовсе никогда не видали Анк Марция, это всё слог, — раздался вдруг один раздраженный, даже как бы наболевший голос.
— Именно, — подхватил сейчас же другой голос, — нынче нет привидений, а естественные науки.
Справьтесь с естественными науками.
— Господа, я менее всего ожидал таких возражений, — ужасно удивился Кармазинов.
Великий гений совсем отвык в Карлсруэ от отечества.
— В наш век стыдно читать, что мир стоит на трех рыбах, — протрещала вдруг одна девица.
— Вы, Кармазинов, не могли спускаться в пещеры к пустыннику.
Да и кто говорит теперь про пустынников?
— Господа, всего более удивляет меня, что это так серьезно.
Впрочем… впрочем, вы совершенно правы.
Никто более меня не уважает реальную правду…
Он хоть и улыбался иронически, но сильно был поражен.
Лицо его так и выражало:
«Я ведь не такой, как вы думаете, я ведь за вас, только хвалите меня, хвалите больше, как можно больше, я это ужасно люблю…»
— Господа, — прокричал он наконец, уже совсем уязвленный, — я вижу, что моя бедная поэмка не туда попала.
Да и сам я, кажется, не туда попал.
— Метил в ворону, а попал в корову, — крикнул во всё горло какой-то дурак, должно быть пьяный, и на него, уж конечно, не надо бы обращать внимания.
Правда, раздался непочтительный смех.
— В корову, говорите вы? — тотчас же подхватил Кармазинов. Голос его становился всё крикливее.
— Насчет ворон и коров я позволю себе, господа, удержаться.
Я слишком уважаю даже всякую публику, чтобы позволить себе сравнения, хотя бы и невинные; но я думал…
— Однако вы, милостивый государь, не очень бы… — прокричал кто-то из задних рядов.
— Но я полагал, что, кладя перо и прощаясь с читателем, буду выслушан…
— Нет, нет, мы желаем слушать, желаем, — раздалось несколько осмелившихся наконец голосов из первого ряда.
— Читайте, читайте! — подхватило несколько восторженных дамских голосов, и наконец-то прорвался аплодисмент, правда мелкий, жиденький. Кармазинов криво улыбнулся и привстал с места.
— Поверьте, Кармазинов, что все считают даже за честь… — не удержалась даже сама предводительша.
— Господин Кармазинов, — раздался вдруг один свежий юный голос из глубины залы.
Это был голос очень молоденького учителя уездного училища, прекрасного молодого человека, тихого и благородного, у нас недавнего еще гостя.
Он даже привстал с места.
— Господин Кармазинов, если б я имел счастие так полюбить, как вы нам описали, то, право, я не поместил бы про мою любовь в статью, назначенную для публичного чтения…
Он даже весь покраснел.
— Господа, — прокричал Кармазинов, — я кончил.
Я опускаю конец и удаляюсь.
Но позвольте мне прочесть только шесть заключительных строк.
«Да, друг читатель, прощай! — начал он тотчас же по рукописи и уже не садясь в кресла.
— Прощай, читатель; даже не очень настаиваю на том, чтобы мы расстались друзьями: к чему в самом деле тебя беспокоить?
Даже брани, о, брани меня, сколько хочешь, если тебе это доставит какое-нибудь удовольствие.
Но лучше всего, если бы мы забыли друг друга навеки.
И если бы все вы, читатели, стали вдруг настолько добры, что, стоя на коленях, начали упрашивать со слезами: „“Пиши, о, пиши для нас, Кармазинов, — для отечества, для потомства, для лавровых венков”, то и тогда бы я вам ответил, разумеется поблагодарив со всею учтивостью: „“Нет уж, довольно мы повозились друг с другом, милые соотечественники, merci!
Пора нам в разные стороны!
Merci, merci, merci”».
Кармазинов церемонно поклонился и весь красный, как будто его сварили, отправился за кулисы.
— И вовсе никто не будет стоять на коленях; дикая фантазия.