— Экое ведь самолюбие!
— Это только юмор, — поправил было кто-то потолковее.
— Нет, уж избавьте от вашего юмора.
— Однако ведь это дерзость, господа.
— По крайней мере теперь-то хоть кончил.
— Эк скуки натащили!
Но все эти невежественные возгласы задних рядов (не одних, впрочем, задних) были заглушены аплодисментом другой части публики.
Вызывали Кармазинова.
Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады.
В руках Юлии Михайловны явился роскошный лавровый венок, на белой бархатной подушке, в другом венке из живых роз.
— Лавры! — произнес Кармазинов с тонкою и несколько язвительною усмешкой.
— Я, конечно, тронут и принимаю этот заготовленный заранее, но еще не успевший увянуть венок с живым чувством; но уверяю вас, mesdames, я настолько вдруг сделался реалистом, что считаю в наш век лавры гораздо уместнее в руках искусного повара, чем в моих…
— Да повара-то полезнее, — прокричал тот самый семинарист, который был в «заседании» у Виргинского.
Порядок несколько нарушился.
Из многих рядов повскочили, чтобы видеть церемонию с лавровым венком.
— Я за повара теперь еще три целковых придам, — громко подхватил другой голос, слишком даже громко, громко с настойчивостью.
— И я.
— И я.
— Да неужели здесь нет буфета?
— Господа, это просто обман…
Впрочем, надо признаться, что все эти разнузданные господа еще сильно боялись наших сановников, да и пристава, бывшего в зале.
Кое-как, минут в десять, все опять разместились, но прежнего порядка уже не восстановлялось.
И вот в этот-то начинающийся хаос и попал бедный Степан Трофимович…
IV
Я, однако, сбегал к нему еще раз за кулисы и успел предупредить, вне себя, что, по моему мнению, всё лопнуло и что лучше ему вовсе не выходить, а сейчас же уехать домой, отговорившись хоть холериной, а я бы тоже скинул бант и с ним отправился.
Он в это мгновение проходил уже на эстраду, вдруг остановился, оглядел меня высокомерно с головы до ног и торжественно произнес:
— Почему же вы считаете меня, милостивый государь, способным на подобную низость?
Я отступил.
Я убежден был как дважды два, что без катастрофы он оттуда не выйдет.
Между тем как я стоял в полном унынии, предо мною мелькнула опять фигура приезжего профессора, которому очередь была выходить после Степана Трофимовича и который давеча всё поднимал вверх и опускал со всего размаху кулак.
Он всё еще так же расхаживал взад и вперед, углубившись в себя и бормоча что-то себе под нос с ехидною, но торжествующею улыбкой.
Я как-то почти без намерения (дернуло же меня и тут) подошел и к нему.
— Знаете, — сказал я, — по многим примерам, если читающий держит публику более двадцати минут, то она уже не слушает.
Полчаса никакая даже знаменитость не продержится…
Он вдруг остановился и даже как бы весь затрясся от обиды.
Необъятное высокомерие выразилось в его лице.
— Не беспокойтесь, — пробормотал он презрительно и прошел мимо.
В эту минуту раздался в зале голос Степана Трофимовича.
«Э, чтобы вас всех!» — подумал я и побежал в залу.
Степан Трофимович уселся в кресла, еще среди остававшегося беспорядка.
В передних рядах его, видимо, встретили нерасположенные взгляды. (В клубе его в последнее время как-то перестали любить и гораздо меньше прежнего уважали.) Впрочем, и то уж было хорошо, что не шикали.
Странная была у меня идея еще со вчерашнего дня: мне всё казалось, что его тотчас же освищут, лишь только он покажется.
А между тем его не сейчас даже и приметили за некоторым остававшимся беспорядком.
И на что мог надеяться этот человек, если уж с Кармазиновым так поступили?
Он был бледен; десять лет не являлся он пред публикой.
По волнению и по всему, слишком мне в нем знакомому, для меня ясно было, что и сам он смотрит на теперешнее появление свое на эстраде как на решение судьбы своей или вроде того.
Вот этого-то я и боялся.
Дорог мне был этот человек.
И что же сталось со мной, когда он отверз уста и я услышал его первую фразу!
— Господа! — произнес он вдруг, как бы решившись на всё и в то же время почти срывавшимся голосом.