Университеты открыты и приумножены.
Шагистика обратилась в легенду; офицеров недостает до комплекта тысячами. Железные дороги поели все капиталы и облегли Россию как паутиной, так что лет через пятнадцать, пожалуй, можно будет куда-нибудь и съездить.
Мосты горят только изредка, а города сгорают правильно, в установленном порядке по очереди, в пожарный сезон.
На судах соломоновские приговоры, а присяжные берут взятки единственно лишь в борьбе за существование, когда приходится умирать им с голоду.
Крепостные на воле и лупят друг друга розгачами вместо прежних помещиков.
Моря и океаны водки испиваются на помощь бюджету, а в Новгороде, напротив древней и бесполезной Софии, — торжественно воздвигнут бронзовый колоссальный шар на память тысячелетию уже минувшего беспорядка и бестолковщины. Европа хмурится и вновь начинает беспокоиться… Пятнадцать лет реформ!
А между тем никогда Россия, даже в самые карикатурные эпохи своей бестолковщины, не доходила…
Последних слов даже нельзя было и расслышать за ревом толпы.
Видно было, как он опять поднял руку и победоносно еще раз опустил ее.
Восторг перешел все пределы: вопили, хлопали в ладоши, даже иные из дам кричали:
«Довольно! Лучше ничего не скажете!»
Были как пьяные.
Оратор обводил всех глазами и как бы таял в собственном торжестве.
Я видел мельком, что Лембке в невыразимом волнении кому-то что-то указывал.
Юлия Михайловна, вся бледная, торопливо говорила о чем-то подбежавшему к ней князю… Но в эту минуту целая толпа, человек в шесть, лиц более или менее официальных, ринулась из-за кулис на эстраду, подхватила оратора и повлекла за кулисы.
Не понимаю, как мог он от них вырваться, но он вырвался, вновь подскочил к самому краю и успел еще прокричать что было мочи, махая своим кулаком:
— Но никогда Россия еще не доходила…
Но уже его тащили вновь.
Я видел, как человек пятнадцать, может быть, ринулись его освобождать за кулисы, но не через эстраду, а сбоку, разбивая легкую загородку, так что та наконец и упала… Я видел потом, не веря глазам своим, что на эстраду вдруг откуда-то вскочила студентка (родственница Виргинского), с тем же своим свертком под мышкой, так же одетая, такая же красная, такая же сытенькая, окруженная двумя-тремя женщинами, двумя-тремя мужчинами, в сопровождении смертельного врага своего гимназиста.
Я успел даже расслышать фразу:
— Господа, я приехала, чтоб заявить о страданиях несчастных студентов и возбудить их повсеместно к протесту.
Но я бежал.
Свой бант я спрятал в карман и задними ходами, мне известными, выбрался из дому на улицу.
Прежде всего, конечно, к Степану Трофимовичу.
Глава вторая Окончание праздника I
Он меня не принял.
Он заперся и писал.
На мой повторительный стук и зов отвечал сквозь двери:
— Друг мой, я всё покончил, кто может требовать от меня более?
— Вы ничего не кончили, а только способствовали, что всё провалилось.
Ради бога без каламбуров, Степан Трофимович; отворяйте.
Надо принять меры; к вам еще могут прийти и вас оскорбить…
Я считал себя вправе быть особенно строгим и даже взыскательным.
Я боялся, чтоб он не предпринял чего-нибудь еще безумнее.
Но, к удивлению моему, встретил необыкновенную твердость:
— Не оскорбляйте же меня первый.
Благодарю вас за всё прежнее, но повторяю, что я всё покончил с людьми, с добрыми и злыми.
Я пишу письмо к Дарье Павловне, которую так непростительно забывал до сих пор.
Завтра снесите его, если хотите, а теперь «merci».
— Степан Трофимович, уверяю вас, что дело серьезнее, чем вы думаете.
Вы думаете, что вы там кого-нибудь раздробили?
Никого вы не раздробили, а сами разбились, как пустая стклянка (о, я был груб и невежлив; вспоминаю с огорчением!).
К Дарье Павловне вам решительно писать незачем… и куда вы теперь без меня денетесь?
Что смыслите вы на практике?
Вы, верно, еще что-нибудь замышляете?
Вы только еще раз пропадете, если опять что-нибудь замышляете…
Он встал и подошел к самым дверям.
— Вы пробыли с ними недолго, а заразились их языком и тоном, Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde.
Ho я всегда замечал в вас зачатки порядочности, и вы, может быть, еще одумаетесь, — apr?s le temps разумеется, как и все мы, русские люди.
Насчет замечания вашего о моей непрактичности напомню вам одну мою давнишнюю мысль: что у нас в России целая бездна людей тем и занимаются, что всего яростнее и с особенным надоеданием, как мухи летом, нападают на чужую непрактичность, обвиняя в ней всех и каждого, кроме только себя.