Имею же я право не быть ханжой и изувером, если того хочу, а за это, естественно, буду разными господами ненавидим до скончания века.
Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison, и так как я совершенно с этим согласен…
— Как, как вы сказали?
— Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison, и так как я с этим…
— Это, верно, не ваше; вы, верно, откудова-нибудь взяли?
— Это Паскаль сказал.
— Так я и думала… что не вы!
Почему вы сами никогда так не скажете, так коротко и метко, а всегда так длинно тянете?
Это гораздо лучше, чем давеча про административный восторг…
— Ma foi, ch?re … почему?
Во-первых, потому, вероятно, что я все-таки не Паскаль, et puis … во-вторых, мы, русские, ничего не умеем на своем языке сказать… По крайней мере до сих пор ничего еще не сказали…
— Гм! Это, может быть, и неправда.
По крайней мере вы бы записывали и запоминали такие слова, знаете, в случае разговора… Ах, Степан Трофимович, я с вами серьезно, серьезно ехала говорить!
— Ch?re, ch?re amie!
— Теперь, когда все эти Лембки, все эти Кармазиновы… О боже, как вы опустились!
О, как вы меня мучаете!..
Я бы желала, чтоб эти люди чувствовали к вам уважение, потому что они пальца вашего, вашего мизинца не стоят, а вы как себя держите?
Что они увидят?
Что я им покажу?
Вместо того чтобы благородно стоять свидетельством, продолжать собою пример, вы окружаете себя какою-то сволочью, вы приобрели какие-то невозможные привычки, вы одряхлели, вы не можете обойтись без вина и без карт, вы читаете одного только Поль де Кока и ничего не пишете, тогда как все они там пишут; всё ваше время уходит на болтовню.
Можно ли, позволительно ли дружиться с такою сволочью, как ваш неразлучный Липутин?
— Почему же он мойи неразлучный? — робко протестовал Степан Трофимович.
— Где он теперь? — строго и резко продолжала Варвара Петровна.
— Он… он вас беспредельно уважает и уехал в С — к, после матери получить наследство.
— Он, кажется, только и делает что деньги получает.
Что Шатов?
Всё то же?
— Irascible, mais bon.
— Терпеть не могу вашего Шатова; и зол, и о себе много думает!
— Как здоровье Дарьи Павловны?
— Вы это про Дашу?
Что это вам вздумалось? — любопытно поглядела на него Варвара Петровна.
— Здорова, у Дроздовых оставила… Я в Швейцарии что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.
— Oh, c’est une histoire bien b?te!
Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter…
— Довольно, Степан Трофимович, дайте покой; измучилась.
Успеем наговориться, особенно про дурное.
Вы начинаете брызгаться, когда засмеетесь, это уже дряхлость какая-то!
И как странно вы теперь стали смеяться… Боже, сколько у вас накопилось дурных привычек!
Кармазинов к вам не поедет!
А тут и без того всему рады… Вы всего себя теперь обнаружили.
Ну довольно, довольно, устала!
Можно же, наконец, пощадить человека!
Степан Трофимович «пощадил человека», но удалился в смущении.
V
Дурных привычек действительно завелось у нашего друга немало, особенно в самое последнее время.
Он видимо и быстро опустился, и это правда, что он стал неряшлив.
Пил больше, стал слезливее и слабее нервами; стал уж слишком чуток к изящному.
Лицо его получило странную способность изменяться необыкновенно быстро, с самого, например, торжественного выражения на самое смешное и даже глупое.
Не выносил одиночества и беспрерывно жаждал, чтоб его поскорее развлекли.