Князь был вначале против бала (то есть против появления Юлии Михайловны на бале, бал же во всяком случае должен был состояться), но после двух-трех таких ссылок на его мнение он стал мало-помалу мычать в знак согласия.
Удивила меня тоже уж слишком необыкновенная невежливость тона Петра Степановича.
О, я с негодованием отвергаю низкую сплетню, распространившуюся уже потом, о каких-то будто бы связях Юлии Михайловны с Петром Степановичем.
Ничего подобного не было и быть не могло.
Взял он над нею лишь тем, что поддакивал ей изо всех сил с самого начала в ее мечтах влиять на общество и на министерство, вошел в ее планы, сам сочинял их ей, действовал грубейшею лестью, опутал ее с головы до ног и стал ей необходим, как воздух.
Увидев меня, она вскричала, сверкая глазами:
— Вот спросите его, он тоже всё время не отходил от меня, как и князь.
Скажите, не явно ли, что всё это заговор, низкий, хитрый заговор, чтобы сделать всё, что только можно злого, мне и Андрею Антоновичу?
О, они уговорились!
У них был план.
Это партия, целая партия!
— Далеко махнули, как и всегда.
Вечно в голове поэма.
Я, впрочем, рад господину… (он сделал вид, что забыл мое имя), он нам скажет свое мнение.
— Мое мнение, — поторопился я, — во всем согласно с мнением Юлии Михайловны.
Заговор слишком явный.
Я принес вам эти ленты, Юлия Михайловна.
Состоится или не состоится бал, — это, конечно, не мое дело, потому что не моя власть; но роль моя как распорядителя кончена.
Простите мою горячность, но я не могу действовать в ущерб здравому смыслу и убеждению.
— Слышите, слышите! — всплеснула она руками.
— Слышу-с и вот что скажу вам, — обратился он ко мне, — я полагаю, что все вы чего-то такого съели, от чего все в бреду.
По-моему, ничего не произошло, ровно ничего такого, чего не было прежде и чего не могло быть всегда в здешнем городе.
Какой заговор?
Вышло некрасиво, глупо до позора, но где же заговор?
Это против Юлии-то Михайловны, против ихней-то баловницы, покровительницы, прощавшей им без пути все их школьничества?
Юлия Михайловна!
О чем я вам долбил весь месяц без умолку?
О чем предупреждал?
Ну на что, на что вам был весь этот народ?
Надо было связаться с людишками!
Зачем, для чего?
Соединять общество?
Да разве они соединятся, помилосердуйте!
— Когда же вы предупреждали меня?
Напротив, вы одобряли, вы даже требовали… Я, признаюсь, до того удивлена… Вы сами ко мне приводили многих странных людей.
— Напротив, я спорил с вами, а не одобрял, а водить — это точно водил, но когда уже они сами налезли дюжинами, и то только в последнее время, чтобы составить «кадриль литературы», а без этих хамов не обойдешься.
Но только бьюсь об заклад, сегодня десяток-другой таких же других хамов без билетов провели!
— Непременно, — подтвердил я.
— Вот видите, вы уже соглашаетесь.
Вспомните, какой был в последнее время здесь тон, то есть во всем городишке?
Ведь это обратилось в одно только нахальство, бесстыдство; ведь это был скандал с трезвоном без перерыву.
А кто поощрял?
Кто авторитетом своим прикрывал?
Кто всех с толку сбил?
Кто всю мелюзгу разозлил?
Ведь у вас в альбоме все здешние семейные тайны воспроизведены.
Не вы ли гладили по головке ваших поэтов и рисовальщиков?
Не вы ли давали целовать ручку Лямшину?
Не в вашем ли присутствии семинарист действительного статского советника обругал, а его дочери дегтярными сапожищами платье испортил?
Чего ж вы удивляетесь, что публика против вас настроена?