— Но ведь это всё вы, вы же сами!
О боже мой!
— Нет-с, я вас предостерегал, мы ссорились, слышите ли, мы ссорились!
— Да вы в глаза лжете.
— Ну да уж конечно, вам это ничего не стоит сказать.
Вам теперь надо жертву, на ком-нибудь злобу сорвать; ну и рвите на мне, я сказал.
Я лучше к вам обращусь, господин… (Он всё не мог вспомнить моего имени.) Сочтем по пальцам: я утверждаю, что, кроме Липутина, никакого заговора не было, ни-ка-кого!
Я докажу, но анализируем сначала Липутина.
Он вышел со стихами дурака Лебядкина — что ж это, по-вашему, заговор?
Да знаете ли, что Липутину это просто остроумным могло показаться?
Серьезно, серьезно, остроумным.
Он просто вышел с целию всех насмешить и развеселить, а покровительницу Юлию Михайловну первую, вот и всё.
Не верите?
Ну не в тоне ли это всего того, что было здесь целый месяц?
И, хотите, всё скажу: ей-богу, при других обстоятельствах, пожалуй бы, и прошло!
Шутка грубая, ну там сальная, что ли, а ведь смешная, ведь смешная?
— Как!
Вы считаете поступок Липутина остроумным? — в страшном негодовании вскричала Юлия Михайловна.
— Этакую глупость, этакую бестактность, эту низость, подлость, этот умысел, о, вы это нарочно!
Вы сами с ними после этого в заговоре!
— Непременно, сзади сидел, спрятался, всю машинку двигал!
Да ведь если б я участвовал в заговоре, — вы хоть это поймите! — так не кончилось бы одним Липутиным!
Стало быть, я, по-вашему, сговорился и с папенькой, чтоб он нарочно такой скандал произвел?
Ну-с, кто виноват, что папашу допустили читать?
Кто вас вчера останавливал, еще вчера, вчера?
— Oh, hier il avait tant d’esprit, я так рассчитывала, и притом у него манеры: я думала, он и Кармазинов… и вот!
— Да-с, и вот.
Но, несмотря на весь tant d’esprit, папенька подгадил, а если б я сам знал вперед, что он так подгадит, то, принадлежа к несомненному заговору против вашего праздника, я бы уж, без сомнения, вас не стал вчера уговаривать не пускать козла в огород, так ли-с?
А между тем я вас вчера отговаривал, — отговаривал потому, что предчувствовал.
Всё предусмотреть, разумеется, возможности не было: он, наверно, и сам не знал, еще за минуту, чем выпалит. Эти нервные старички разве похожи на людей!
Но еще можно спасти: пошлите к нему завтра же, для удовлетворения публики, административным порядком и со всеми онёрами, двух докторов, узнать о здоровье, даже сегодня бы можно, и прямо в больницу, на холодные примочки.
По крайней мере все рассмеются и увидят, что обижаться нечем.
Я об этом еще сегодня же на бале возвещу, так как я сын.
Другое дело Кармазинов, тот вышел зеленым ослом и протащил свою статью целый час, — вот уж этот, без сомнения, со мной в заговоре!
Дай, дескать, уж и я нагажу, чтобы повредить Юлии Михайловне!
— О, Кармазинов, quelle honte!
Я сгорела, сгорела со стыда за нашу публику!
— Ну-с, я бы не сгорел, а его самого изжарил.
Публика-то ведь права.
А кто опять виноват в Кармазинове?
Навязывал я вам его или нет?
Участвовал в его обожании или нет?
Ну да черт с ним, а вот третий маньяк, политический, ну это другая статья.
Тут уж все дали маху, а не мой один заговор.
— Ах, не говорите, это ужасно, ужасно!
В этом я, я одна виновата!
— Конечно-с, но уж тут я вас оправдаю.
Э, кто за ними усмотрит, за откровенными!
От них и в Петербурге не уберегутся.
Ведь он вам был рекомендован; да еще как!